— Он не любит летать в сырую погоду, — объяснил он мне, но я понял, что он и не собирался охотиться.

К нам присоединились еще всадники в кольчугах и алых плащах, в шлемах, со щитами и тяжелыми копьями. Они группами рассыпались впереди нас, осматривая возвышенность и создав вокруг короля широкий заслон. Этельстан вел меня на небольшой травянистый холм, где древние земляные стены образовывали грубое подобие квадрата. С одной стороны виднелась каменная кладка, старые камни поросли травой и лишайником.

— Наверное, римский лагерь, — объяснил Этельстан, спешиваясь. — Пойдем со мной!

Его защитники в алых плащах окружили древний лагерь, но только мы вдвоем пошли по влажному дерну, окруженному обветшалыми стенами.

— Что сказал Хивел вчера вечером? — без обиняков спросил Этельстан.

Я удивился этой прямоте, но дал честный ответ, который, вероятно, ему понравился:

— Что будет исполнять договор с тобой.

— Так и будет, так и будет. — Он помолчал и слегка нахмурился. — По крайней мере, я так думаю.

— Но ты был жесток к нему, мой король.

— Жесток? — как будто удивился он.

— Он сказал, что платит двадцать четыре фунта золота, триста серебра и десять тысяч голов скота в год.

— Верно.

— Христианские короли не могут заключить мир, не требуя платы?

— Это не плата, — объяснил он. — На наш остров постоянно нападают. Ирландское море наводняют норвежцы, их корабли приходят с северным ветром, их воины хотят захватить наши земли. Уэльс — маленький и уязвимый край, и на его берега уже нападали. Эти деньги, лорд Утред, идут в оплату за копья, которые защитят Уэльс.

— Твои копья?

— Конечно, мои! Разве Хивел тебе не рассказал? Если на его земли нападут, мы их защитим. Я создаю христианский мир, союз христианских народов против языческого севера, а война стоит денег.

— Но твой мир требует, чтобы слабые платили сильному. Не должен ли ты платить Хивелу, чтобы его армия была сильной?

Этельстан проигнорировал вопрос и хмуро зашагал дальше.

— Мы на острове, и нападение на одно христианское королевство означает нападение на всех. У нас должен быть предводитель, и Господь распорядился, что мы — самое большое королевство, самое сильное, и потому именно мы возглавим оборону против любых язычников, что явятся разорять остров.

— Значит, если норманны высадятся на севере Альбы, ты выступишь на бой с ними? — предположил я.

— Если Константин не сможет защититься сам? Конечно!

— Так Хивел и Константин платят за защиту?

— Почему бы и нет?

— Они ее не просили, — резко ответил я. — Ты навязал ее.

— Потому что им недостает дальновидности. Мирный договор им на пользу. — Он подвел меня к низким каменным стенам и сел, пригласив присоединиться. — В свое время они это поймут. — Он помолчал, будто ожидая ответа, но, когда я ничего не сказал, оживился. — Зачем, по-твоему, я созвал это сборище в Бургэме?

— Понятия не имею.

— Это Камбрия, — он обвел вокруг рукой, сверкающей перстнями. — Земля саксов, наша земля, ее захватили наши предки и столетиями ее пахали. Здесь церкви и монастыри, дороги и рынки, но во всей Британии не сыщешь другого столь же безбожного места! Сколько норвежцев здесь живет? Сколько данов! Оуайн из Страт-Клоты называет эту землю своей, а Константин даже смеет назначать ее правителя! Но какая это страна? Это Нортумбрия! — Он выделил два последних слова, хлопая в такт по камням. — И что сделала Нортумбрия, чтобы выдворить захватчиков? Ничего! Ничего! Ничего!

— Я потерял хороших воинов, победив Скёлля Гриммарсона в Хибурге, — яростно огрызнулся я, — и Мерсия с Уэссексом мне не помогали! Может, потому что я не платил им?

— Лорд Утред! — успокаивающе сказал он. — Никто не сомневается в твоей храбрости. Никто не оспаривает, что мы у тебя в долгу. И, по правде говоря, я пришел заплатить этот долг.

— Вторжением в Нортумбрию? — Я был все еще зол. — Ты клялся не делать этого при моей жизни!

— А ты клялся убить Этельхельма Старшего, — спокойно ответил он, — и не сделал этого. Его убили другие.

Я просто смотрел на него. Его слова были правдивы и в то же время возмутительны. Этельхельм умер, потому что я победил его людей, убил его лучшего воина и заставил его войско бежать. Конечно, Этельстан мне помог, но он вступил в битву лишь потому, что я удержал лунденские ворота Крепелгейт.

— Клятва есть клятва, — сказал он спокойно, но властно. — Ты поклялся убить человека и не сделал этого, и потому клятва недействительна. — Он поднял руку, пресекая мое возмущение. — И клятва язычнику не имеет силы. Нас может связать только клятва именем Христа и его святых. — И снова он поднял руку. — Но все же я пришел вернуть тебе долг.

Один человек, даже лорд Беббанбурга, не может биться с армией трех королевств. Я чувствовал себя преданным, меня в самом деле предали, но мне удалось сдержать гнев.

— Долг, — сказал я.

— Сейчас, лорд Утред, сейчас. — Он встал и начал мерить шагами маленькую площадку, огороженную развалинами стен. — Камбрия — место, где нет закона, ты согласен?

— Да.

— Но все же это часть Нортумбрии, верно?

— Да.

— А Нортумбрия — английское королевство, так?

Я все еще привыкал к этому слову, так же как свыкался с названием Инглаланд. Некоторые предпочитали название Саксонланд, но западные саксы, пытавшиеся объединить всех, кто говорит по-английски, предпочитали называть страну Инглаланд. Слово охватывало не только саксов, но и англов, и ютов. Мы больше не будем саксами или англами, только англичанами.

— Нортумбрия — английская, — признал я.

— Но сейчас в Камбрии больше говорят на языках норманнов, чем на нашем!

Я поколебался и пожал плечами.

— Да, многие говорят.

— Три дня назад я охотился и остановился поговорить с лесником. Он говорил по-норвежски! С тем же успехом я мог бы говорить с ним по-валлийски, и это в английской-то стране!

— Его дети будут говорить на нашем языке, — заметил я.

— Будь они прокляты, его дети! Они вырастут язычниками!

Я оставил это заявление висеть в воздухе, глядя, как Этельстан ходит туда-сюда. В основном он прав. Нортумбрия редко показывала свою власть над Камбрией, хотя та и была частью королевства, и норвежцы, видя такую слабость, высаживались на побережье и строили фермы в долинах. Они ничего не платили Эофервику, и только мощные бурги на мерсийской границе мешали им совершать набеги в земли Этельстана. И слабость Камбрии чуяли не только норвежцы. О Камбрии мечтала Страт-Клота, лежавшая у ее северных пределов, как и Константин.

Как и Этельстан.

— Если не нравятся норвежцы, и ты хочешь, чтобы Камбрия стала английской, зачем держать королем в Эофервике Гутфрита?

— Ты его не любишь.

— Никчемный человек.

Этельстан кивнул и снова сел лицом ко мне.

— Мой главный долг не в том, чтобы убивать норманнов, хотя Богу известно, что я убью их всех до одного, если на то будет Его воля. Мой главный долг — обратить их. — Он помолчал, ожидая моего ответа, но я ничего не сказал. — Мой дед, — продолжил он, — учил, что те, кто служит Господу — не саксы и не даны, не англы и не норвежцы. Они едины во Христе. Посмотри на Ингилмундра! Некогда норвежец и язычник, а теперь христианин, оказывающий услуги мне, своему королю.

— И тот, кто встречался с Анлафом Гутфритсоном на острове Мон, — резко сказал я.

— По моему приказу, — немедленно парировал Этельстан. — Почему бы и нет? Я послал Ингилмундра с предупреждением Анлафу, что, если его честолюбивые замыслы коснутся этого острова, я сдеру с него шкуру и сделаю из нее седло. Надеюсь, предупреждение сработало, поскольку знаю, что Анлафа манит Камбрия.

— Она манит всех, включая тебя, мой король.

— Но если язычников Камбрии обратить, — продолжил он, — тогда они будут сражаться за своего христианского короля, а не за какого-то язычника-авантюриста из Ирландии. Да, Гутфрит мерзкий человек, но благодать Христа действует и через него! Он согласился покреститься. Он позволит мне построить в Камбрии бурги, оставить там гарнизоны, которые будут защищать храбрых священников, проповедующих необращенным. Он согласился, что в Камбрии будут править два олдермена-сакса, Годрик и Альфгар, их войска будут защищать наших священников. Язычники послушают Гутфрита, он для них свой, он говорит на их языке. Я сказал ему, что Камбрия должна стать христианской, если хочет остаться королем. И подумай, что будет, когда Гутфрит умрет.

— Женщинам будет спокойнее.

Этельстан проигнорировал это заявление.

— Его родня правит в Ирландии, но они считают, что должны править и Дифлином, и Эофервиком. Если Гутфрит умрет, Анлаф попытается забрать Нортумбрию. Он потребует ее по праву рождения. Лучше терпеть пьяного глупца, чем биться с талантливым воином.

Я нахмурился.

— Почему бы просто не убить Гутфрита и не провозгласить себя королем? Почему не заявить, что Нортумбрии больше нет, и все здесь — теперь Инглаланд?

— Потому что я уже здесь король, потому что это, — топнул ногой он, — уже Инглаланд! Гутфрит присягнул мне, я его сюзерен, но, если я уберу его, то рискую навлечь на себя месть его ирландской родни, а если ирландские норвежцы нападут с запада, подозреваю, что Константин атакует с востока. И тогда норвежцам Камбрии и данам Нортумбрии захочется присоединиться к захватчикам. Даже валлийцам, несмотря на обещание Хивела! Никто из них нас не любит! Мы для них сайсы, и они страшатся нашей мощи, хотят ослабить нас, и война со всеми нашими врагами будет ужаснее, чем любая из войн, в которых сражался мой дед. Я не хочу этого. Я хочу навести в Нортумбрии порядок. Я не хочу больше хаоса и кровопролития! И держа Гутфрита на коротком поводке, я обращу северных язычников в законопослушных христиан и объясню врагам, что в Нортумбрии нет возможностей для честолюбцев. Мне нужен мирный, процветающий, христианский остров.

— Управляемый Инглаландом, — мрачно сказал я.