ГЛАВА 8

Я ненавидел годовщины.

Каждое двенадцатое апреля я вновь переживал этот кошмар. Подсознание тащило меня по горящим коридорам. Я задыхался от едкого дыма. Ужас скрутил мой желудок, пока я обыскивал дом. Повсюду пламя. Я хотел остановить его.

Но не мог. Я пытался убедить себя, что сегодня тринадцатое. Ничего не помогало. Сегодня всегда было хуже всего. Страдания неизбежны.

Иногда я пил и размышлял. Впрочем, большинство годовщин я позволял себе страдать. Это доказывало, что я человек. Что искупление возможно.

Я скатился с кровати и проигнорировал ужасающую головную боль. Когда я поставил грязную посуду в раковину, на телефоне высветилось имя Ричарда. Обычно я держался подальше от людей, но это могло быть важно.

— Привет, Рич, — ответил я.

— Привет, — сказал он, и на заднем плане зашумела вода. — Я готовлю махи-махи и кимчи. Хочешь зайти ко мне?

Я никого не хотел видеть.

— Нет, спасибо. У меня планы.

— Нет, не ври. Кью сказал, что у тебя сегодня выходной.

— Ладно, — вздохнул я. — У меня плохое настроение.

— Твоя ложь становится хуже, — прошипел Ричард. — Тебе надо потусоваться. Вики проводит марафон фильмов с подругами. Мне бы не помешала компания.

Свинец застрял у меня в горле.

— Спасибо, но нет.

— Хорошо, но ты не можешь избегать меня вечно, — Ричард закашлялся. — Ну, как дела? Ты… э—э… Ладишь с дочкой клиента? Она заноза в заднице?

— С ней все в порядке, — пробормотал я, открывая холодильник. — Она испекла мне пирог.

Который исчез. Несмотря на то, что в записке говорилось, что это мое, Квентин сожрал его.

— Я думал, что ты будешь умолять меня назначить тебя к другому клиенту. Интересно…

— Почему?

— Ты ладишь с дочерью сенатора. По моему опыту, дети политиков — самые плохие. Титулованные маленькие говнюки, твердящие «Ты знаешь кто мой отец?!»

— Она не такая, — признался я, хватая коробку яиц. — Она довольно крутая.

Ричард резко вдохнул.

— Ты только что…сделал ей комплимент?

— Давай не будем придавать этому большого значения.

— Может, наоборот? — в голосе Ричарда послышалось благоговение. — Кто бы мог подумать, что она растопит ледяное сердце Кассиана.

— Хватит, — я грохнул сковородкой о стойку, передумал и выпил сырое яйцо. — Я не оттаиваю.

— Я видел фотографию, Кэсс. Тебя и Рейн.

Мой желудок сжался.

— Что?

— Я отправил тебе сообщение, и ты бы знал об этом, если бы удосужился связаться со мной, — Ричард замолчал, кашляя. — Дурацкое горло.

Я пролистал сообщения, найдя фотографию Рейн и меня, идущих через Конкорд, моя рука обнимает ее плечи. Фотография запечатлела ее страдания, когда я уводил ее от матери. В прилагаемой статье ничего не говорилось о непрофессиональной близости телохранителя, но Ричард заметил. Он добавил смайлики сердечка и подмигивания.

Потрясающе.

— Вижу.

— Ну давай, хитрый пес,  — голос Ричарда звучал скорее заинтригованно, чем угрожающе. — Расскажи мне все.

— Нечего рассказывать. Она была расстроена. Я утешил ее.

Снова тишина.

— Неужели?

— А что мне оставалось делать? Игнорировать ее?

— Да. О чём может плакать дочь богатого сенатора?

Много о чём.

— Ей не с кем поговорить, а парень ее матери — грубый придурок.

— Так, так, так. Посмотри на себя, ты становишься таким заботливым.

— Это моя работа. Она очень милая, — мой неоправданно сердитый голос прогремел на кухне. — Она мне нравится. Разве это преступление?

— Все, что заставляет тебя открыться — это здорово. Но лучше бы она не была дочерью нашего клиента.

Слишком поздно. Пути назад нет.

— Мне пофиг.

— Это самый долгий разговор за последние месяцы, и он о девушке. Я думаю, это хорошо, что она так на тебя действует.

— Хватит об этом.

— Если ты придешь и поболтаешь со мной, я не буду приставать к тебе с вопросами.

— Нет, — рявкнул я. — Я вешаю трубку.

— Подожди…

Я положил трубку, ненавидя себя за то, как хорошо он меня понял. Он был прав. Я менялся, когда был с ней.

Рейн.

Целовать ее было безрассудно и глупо. И это был кульминационный момент моей недели.

К черту, кульминационный момент года.

То, как она отреагировала… было совершенно новым. Ее губы были мягкими, как лепестки.

И, Боже, она была так нетерпелива. Оторваться от ее распухших губ, когда она пыталась сорвать с меня одежду, было непросто. Вести машину с бешеным стояком было еще труднее. Мы не говорили о поцелуе, и я волновался, что это дало ей неправильное представление.

Я хотел трахнуть Рейн, но не хотел причинять ей боль.

Это никогда не будет чем-то большим, чем просто интрижка.

Я вышел из кухни, в животе урчало от сырых яиц. Я просидел пять минут перед телевизором, прежде чем сдаться и отбросить пульт в сторону.

Раздался тихий стук. Мое внимание метнулось к полуприкрытым шторам, которые искажали силуэт.

Пожалуйста, хоть бы не она.

— Кассиан? Это я, — крикнула Рейн. — Открывай.

Я собрал всю силу воли, чтобы вышвырнуть ее с крыльца, потому что не мог находиться рядом с ней, пока воспоминания терзали мою душу. Я дернул дверь.

Ее сияние подавило мою решимость, как вода огонь. Платье окутывало ее миниатюрное тело. Ткань была ярко-оранжевого цвета, который прекрасно сочетался с ее фиолетовыми волосами. Рукава с оборками касались ее плеч, а вырез опускался так низко, будто приглашал мой язык. Рейн подошла ближе, ее ярко-красные губы молили о поцелуе.

Черт побери!

— Ты сказал, что заболел, и я кое-что приготовила, — чем дольше она смотрела мне в глаза, тем ярче становилась ее улыбка. — Что случилось?

— Ничего, — моя хватка крепче сжала дверную ручку. — Я не очень хорошо себя чувствую.

Она тревожно подняла брови.

— У тебя грустный вид.

Спасибо, Капитан Очевидность.

— Нет. Я заболел.

Рейн протиснулась мимо меня.

— Может, я поверила бы в это, если бы ты симулировал кашель, но даже тогда я была бы настроена скептически.

— Пожалуйста, уходи, — Боже, какой у меня подавленный голос. — Я серьезно, Рейн.

— Я на секунду, — сказала Рейн, сияя. — Обещаю.

У меня не хватило духу заставить ее выйти, особенно когда она осветила всё пространство. Рейн вошла в кухню, как будто жила там, и поставила миску на стол.

— Куриный суп от несуществующей простуды.

У нее нет границ, но я был голоден.

Я отдернул руку от горячей миски, которую осмелился коснуться кончиком пальца. Она схватила ложку из ящика, бросила ее рядом с тарелкой и сняла пластиковую крышку. Пар лениво кружился, наполняя мои легкие теплом.

Почему она такая добрая?

— Рейн, ты не моя девушка. Ты не должна этого делать.

— Я знаю, — вздохнула она. — Мне нравится готовить для людей.

Мне не хотелось спорить.

— Спасибо.

Улыбка сползла с ее лица.

— Никаких умных замечаний?

— Сегодня нет. Просто уходи.

Сочувственно нахмурившись, Рейн села рядом со мной. Она погладила меня по плечу.

— Что случилось?

— Ничего, — я выдавил из себя улыбку и попробовал суп.

Сливочная, золотистая жидкость наполнила ложку.

— Кассиан, я ненавижу видеть тебя таким.

— У меня выходной. Развлекать тебя не входит в мой список приоритетов. Если тебе есть что сказать, говори. — смирившись с ее присутствием, я поел. — Очень вкусно.

— Осторожно. Ты рискуешь стать хорошим парнем.

Я фыркнул.

— Может быть, я строю из себя хорошего парня, чтобы залезть к тебе в трусики.

Она выгнула бровь.

— Тогда, я полагаю, ты достиг приличного прогресса в достижении своей цели. Браво.

Ничто из того, что я скажу, не заставит ее уйти. С каждым обменом репликами она становилась все ближе. Рейн схватила меня за шею, пальцы щекотали кожу.

— У тебя прекрасное сердце. Хватит притворяться.

Но она ошибалась.

— Ты путаешь похоть с порядочностью.

— Ты можешь поговорить со мной.

Она ведь пошутила, правда? Невинная Рейн с глазами лани не могла понять моих страданий, и объяснения разорвали бы ее на части. Она никогда больше не увидит мир таким, как прежде.

Я бы так с ней не поступил.

— Ты пришла поговорить о чувствах? Дверь вон там.

— Честное слово, Кэсс, — протянула она. — Эта позиция альфа-самца ниже твоего достоинства.

Боль хлестнула меня по лицу.

— Пожалуйста, не надо.

— Что не надо?

— Не зови меня Кэсс. Никогда. Мне невыносимо слышать это от тебя.

В ее взгляде мелькнуло недоумение.

— Но почему?

— Не твое дело.

— Я беспокоюсь, так что выкладывай.

Я застонал, расстроенный безжалостным любопытством этой женщины и моей неспособностью выставить ее за дверь.

— Не все свободолюбивые хиппи делятся личными подробностями.

— Почему ты ведешь себя как придурок?

— А зачем ты притворяешься веселой?

— Я не притворяюсь, — настаивала она. — Я счастлива.

— Ага. У тебя дерьмовый отец и еще худший отчим.

— Фу, они никогда не поженятся. Мамино увлечение пройдет.

Я доел суп, обмокнув в остатки кусок хлеба.

— Спасибо, что заступился за меня. Снова.

— Можешь всегда рассчитывать на это, Рейн.

Я никогда не произносил ее имени так, с нежностью, мягкой, как бархат. Рейн заметила это. Она выпрямилась. Потом потянулась ко мне. Ее пальцы переплелись с моими, сжимая так сильно, что моя кожа побелела. Ощущение было мучительным, потому что я не мог ответить ей взаимностью.

— Поговори со мной, Кассиан. Ты был рядом со мной. Пожалуйста, позволь мне быть рядом с тобой.

Из груди будто выкачали весь воздух, я был не в силах противостоять ее состраданию. Мои отвратительные шрамы соприкоснулись с ее безупречной кожей, когда я схватил ее за руку.

— Моя сестра называла меня Кэсс. Она умерла в этот день, шестнадцать лет назад.

— Мне очень жаль, — на лице Рейн промелькнула боль. — Как ее звали?

— Клэр, — я сопротивлялся натиску воспоминаний. — Я люблю ее. Я так и не смог жить дальше.

— Что случилось?

Ярко-оранжевый вспыхнул на напряженном лице Рейн, и я закрыл глаза, чтобы не видеть этого.

— Я не буду об этом говорить.

— Окей. Я просто хочу помочь.

— Я знаю, но переживание прошлого не делает его лучше.

— Тебе не придется нести это бремя в одиночку, — Рейн наклонилась ближе, целуя меня.

Слеза с ее щеки скатилась на мою. Я почти улыбнулся. У Рейн было столько сочувствия, что она плакала из-за того, кого никогда не встречала.