Но напряженность все еще сквозит в нем. Очень горячо.

Когда он поднимает руку, я вздрагиваю, ожидая его прикосновения, но он почти обнимает меня, игнорируя предложенную тряпочку, и хватает полотенце с полки. Он не сводит с меня глаз, а я вбираю в себя все его внимание, следя за ним краем глаза, когда тряпка, наконец, выпадает из моей руки.

Обернув полотенце вокруг талии, он ухмыляется еще шире.

— Ты здесь, — наконец говорю я, как охрипшая сексуальная потаскушка, готовая корчиться от оргазма.

О, все эти оргазмы. Я хочу все оргазмы.

Он просто продолжает ухмыляться, что приводит меня в бешенство, не говоря ни слова, он обходит меня, чтобы направиться в мою спальню. Можно подумать, что он бывал здесь сотни раз, учитывая, как легко и просто он прокладывает себе путь. Опять же, у меня небольшая гостиная, крошечная ванная комната, намек на спальню и половина кухни, которой отчаянно нужен ремонт, так что здесь не так сложно ориентироваться.

Он воспользуется дорожкой между коробками, и я щурю глаза, когда он хватает сумку с пола и открывает ее.

— Ты имеешь какое-то отношение ко всему этому? — спрашиваю я, указывая вокруг себя. — А зачем ты украл мою руку? Что это за странные картинки, на которых моя рука трогает гайки грузовиков и сиськи манекенов?

Он почти улыбается. Почти.

— Я не крал твою руку. Я забрал ее у Малдеров до того, как уехал оттуда. Нам с Андерсоном пришлось поработать вместе, чтобы вернуть эту чертову штуку в целости, потому что это чертовски злобные детишки. А что касается фотографий... тебя разозлило, что я их отправил и не ответил, когда ты мне писала? — он задумчиво смотрит на меня, положив руки на обтянутые полотенцем бедра.

— Это раздражало. Какой в этом смысл?

— Какой был смысл отсасывать мне, потом скакать на моем члене подобно чемпионке какого-нибудь родео, прежде чем погрузить меня в вызванную оргазмом кому, а потом, не сказав ни слова, смыться до того, как я проснусь?

Ну, это звучит чересчур преувеличенно.

— Я плохо прощаюсь, — ворчу я, теребя воображаемую ворсинку на футболке, не в силах больше смотреть на него.

— Да и по части ухаживаний ты не очень, — вздыхает он, заставляя меня снова посмотреть на него, нахмурив брови.

— Что?

— Ты не умеешь ухаживать, — повторяет он. — Ты должна была убедить меня приехать к тебе после свадьбы, но вместо этого струсила. Хотя я ожидал этого, — говорит он, небрежно пожимая плечами.

— О чем ты говоришь?

Тень улыбки мелькает в уголках его губ.

— Ты самое захватывающее противоречие, которое я когда-либо встречал. Ты хочешь быть холодной и жесткой, но на самом деле ты самая теплая и нежная девушка на свете. Ты не уверена в себе и высмеиваешь свою неуверенность, но на самом деле ты просто защищаешься от тех, кто использует эту неуверенность против тебя. Ты конкурентоспособна и ненавидишь проигрывать, но ты также можешь проглотить свою гордость и признать, когда ты в чем-то неправа. Ты сильная, быстро оправляешься от невзгод и хочешь лучшего для всех, но при этом ты не будешь стремиться к тому, чего хочешь лично ты, из-за глубоко укоренившегося страха быть отвергнутой. Ты такая же хрупкая, как и сильная, — говорит он, все еще изучая меня.

Он что прямо сейчас пытается заставить меня почувствовать себя голой? Потому что это работает.

— Это также ново, как и раздражающе невыносимо, — говорит он со вздохом. — Крайняя степень противоречия.

— И поэтому ты всю неделю фотографировал мой протез, вытворяя странные вещи? — спрашиваю я, пытаясь следовать его логике и уйти от серьезности, когда он разрывает меня на части, обнажая все мои внутренние страхи.

— Нет. Я сделал это, потому что ты разозлила меня тем, что просто ушла, не сказав ни слова, в то время как я все еще спал, будучи в буквальном смысле выпотрошенным. По крайней мере, на несколько дней, я хотел, чтобы ты почувствовала часть того разочарования и сумасшествия, которые ты заставляешь меня переживать. — Его челюсть подергивается, а я сдерживаю улыбку.

Не знаю, почему мне смешно, когда он злится, но мне смешно.

— Я свожу тебя с ума?

— Однозначно, — невозмутимо отвечает он.

— И это все? — спрашиваю я, указывая на коробки и цветы. Здесь гораздо больше цветов, чем я заметила, когда ввалилась сюда. Все виды цветов. Розы. Лилии. Тюльпаны — тюльпаны, правда что ли? Всего и не перечесть, что есть в моей комнате. Уверена, что у моего окна есть даже экземпляр венериной мухоловки.

Он открывает коробку, достает маленькую белую коробочку и бросает ее мне. Я ловлю ее правой рукой и смотрю на маленькую коробочку. Это апельсины в шоколаде.

— Между прочим, это должно было обойтись мне в два оргазма, — говорит он, а его губы застывают в ухмылке.

— Что?

Он жестикулирует

Разве ты не читала записку?

— Все эти грёбаные ухаживания?

Он кивает, его самоуверенность непоколебима.

— Совершенно очевидно, что ты не умеешь ухаживать, так что вся это романтичная фигня была на мне. Я знаю, как ухаживать. Ты хотела цветы, апельсины в шоколаде и клубнику, и тебе нравится твое странное нижнее белье.

Он открывает другую коробку, и я роняю конфеты — ужас! — чтобы поймать пару трусиков, которые он бросает мне в голову без предупреждения. Я смеюсь, когда читаю надпись на них. «Клитор здесь». Есть даже стрелка, указывающая на ту часть тела, в поисках которой большинству парней понадобится анатомический атлас.

— Ты не уточнила, какие цветы любишь, поэтому я приобрел понемногу из каждой партии, что у них были. Для справки: некоторые коробки пусты, но я подумал, что это будет иметь больший эффект, если твою квартирку завалят ими, — добавляет он, затем оглядывается. — Правда, не представлял, что они займут столько места.

— Это маленькая квартирка над гаражом. Не дом.

Он снова поворачивается ко мне, а я изо всех сил стараюсь не дать ногам превратиться в желе. За мной никогда раньше не ухаживали.

— Это безумие, — говорю я, хотя мое дыхание прерывисто, отчего голос дрожит.

С каждой секундой все сильнее.

— Ты тоже, — говорит он без тени юмора. — Оказывается, именно этого мне не хватало в жизни.

Он делает шаг ко мне, и я чувствую, как гравитация дает мне волшебный пендель под зад, подталкивая меня к нему, когда я сокращаю оставшееся расстояние.

Он хватает меня за бедра, мягко притягивая ближе, когда я запрокидываю голову, чтобы посмотреть на него.

— Мы едва знаем друг друга.

— Вот почему я использовал безумное количество своих отпускных, которые мне пришлось взять из расчета на каждую пятницу и понедельник в течение следующих двух месяцев. У нас будут очень длинные выходные, чтобы узнать друг друга и дать нашим отношениям реальный шанс, Каша.

Я таю в его объятиях, испытывая искушение ущипнуть себя.

Испуганный крик срывается с моих губ, когда острая боль пронзает ногу. Я недоверчиво смотрю, как Джилл щиплет меня.

Брови Романа приподнимаются, когда я бормочу проклятие и начинаю отстегивать ремни. Чертовски умная рука.

 Его пальцы касаются моих, и я смотрю, как он изучает ремешки, осторожно берясь за нее, когда моя рука отпадает. Ловкими пальцами он заканчивает расстегивать ремни, и я смотрю на его лицо, упиваясь его видом.

— Где ты нашел шоколад? — спрашиваю я, когда он убирает мою руку. Сейчас я просто говорю, чтобы удержаться от того, чтобы выпалить что-то глупое, например: «Как насчет обещанных оргазмов прямо сейчас!» Или что-то типа... «Возьми меня с собой!»

Он одаривает меня широкой улыбкой, поворачивается и осторожно кладет Джилл на мой комод. Он снова берет мое лицо в ладони и говорит очень серьезным тоном:

— В двух кварталах от моего дома есть магазин шоколадных деликатесов.

О, я собираюсь влюбиться.

Вздрагиваю, и он наклоняется, целуя место между моей шеей и плечом, посылая по телу еще несколько разрядов.

— У них также есть пирожные, пироги и все остальное, что бы ты себе не вообразила.

Я стону, и он ухмыляется во впадину на моей шее.

— Мама будет в ярости, если я до Рождества окажусь в платье восьмого размера, — рассеянно говорю я.

— Я помогу тебе сжечь все калории от шоколада, — бормочет он, и я прижимаюсь к нему еще сильнее, мои пальцы скользят по твердой плоти туда, где покоится его полотенце.

Он уже почти обсох, но я наклоняюсь и слизываю каплю воды с груди. Его хватка крепчает, что только подбадривает меня к действию. Мне нравится, как он на меня реагирует.

— Как ты это сделаешь? — спрашиваю я, подыгрывая.

— Позволяя тебе улучшить навыки минета, пока не доведешь их до совершенства, — говорит он, заставляя меня... отчаянно желать отшлепать его.

Я отшатываюсь, чтобы увидеть, как засранец ухмыляется мне, его руки скользят по моим плечам.

— Я делаю лучший минет в мире, и ты это знаешь.

Он закатывает глаза.

— Это, скорее, вопрос конкурентоспособности. Не волнуйся. Я буду тренировать тебя, пока ты не станешь лучшей в этом.

Мой рот открывается от негодования.

— Мое имя означает «минет» в словаре городского сленга! Я могу пососать теннисный мяч через садовый шланг, так что не вешай мне лапшу на уши. Даю голову на отсечение, что мои навыки в этом деле можно считать превосходными.

Что-то грохочет за дверью моей квартиры, и я слышу, как кто-то кашляет и спотыкается. Надеюсь, это был не папа.

Губы Романа дергаются, когда он отступает назад и срывает полотенце. Мой взгляд падает на его очень прямой ствол, который машет, как будто бросает мне вызов, чтобы доказать, что я это я.

— Все в порядке, — говорит Роман, ухмыляясь, как мудак. — Я уверен, что всем парням до меня не приходилось так много работать, — добавляет он, указывая на свой размахивающий член. — Тебе станет лучше. Обещаю.

Смотрю на него, а его улыбка становится шире. Думаю, он любит злить меня так же сильно, как я люблю злить его.

Медленная, злая усмешка кривит мои губы.

— Раз уж мы говорим о честности в устной речи, я думаю, мне следует дать тебе знать, что и с твоей стороны есть над чем работать. Думаю, мы будем тренировать друг друга, — говорю я, похлопывая его по груди.