Во время обеда отец вел себя нормально. Он был умным, но слабым человеком и почти не обращал внимания ни на что важное, например на свою дочь.

Ее мать была надменной, властной стервой.

А брат — хуже них всех.

Не засранцем. Не мудаком. Слово для описания самодовольного, высокомерного, снисходительного, критичного, язвительного придурка, которым он являлся, еще не придумали.

Курт его возненавидел. Как Кэди его терпела, он не знал.

Но он знал, это часть того, почему он все сильнее и быстрее в нее влюблялся.

Она не отказывалась от людей.

Что и требовалось доказать, учитывая, что одним из таких людей был... он.

— Мы должны поехать, — сказала она.

— Мы ни хрена не должны, — ответил он.

— Они тебя пригласили, — соврала она.

— Ты заставила их пригласить меня, сказав, что без меня не поедешь.

Она замолчала, потому что не могла с этим спорить, поскольку он был прав.

Курту захотелось рассмеяться, завыть, посадить ее в свой «Шевроле», отвезти в Монтану и затеряться там с ней под широким небом.

— Кэди… — начал он.

— Тони, сегодня Рождество.

Тут он заткнулся, отчасти из-за Рождества, отчасти потому, что ему пришлось оправляться от очередного удара из-за имени Тони.

Он пожалел, что она не придумала для него ласкательного прозвища. Ему все равно, пусть бы звала его хоть «медвежонок». Даже медвежонок был бы лучше Тони.

Поняв, что добилась своего, она встала на цыпочки, коснулась губами его подбородка и отстранилась, сказав:

— Тебе нужно перевернуть тост.

Она была права.

Сейчас это были они, настоящие они, и однажды, и он надеялся, что это случится скоро, он сможет рассказать ей, насколько они настоящие.

Но теперь ему пришлось перевернуть тост.

Он занялся этим, а она бросила еще один кусок хлеба в смесь.

Это тоже было частью их отношений, частью того, что казалось устоявшимся, будто она жила с ним уже много лет. Они вместе находились на кухне, готовили или убирали, будто имели за плечами десятилетия практики.

— Нож, что ты мне купила, тоже милый, детка, — пробормотал он, беря тарелки.

И это правда. Она не могла себе позволить швейцарский армейский нож, который подарила ему на Рождество, но пресекла все его возражения, запрыгнув на него, чтобы заставить заткнуться, и эта тактика сработала.

Она не могла позволить себе большего, и он это знал (за исключением того, что положила в его праздничный чулок), поэтому подарил ей только духи.

Он сделал пометку по поводу чулка, так как, черт бы его побрал, не сделал его для нее, и из-за этого чувствовал себя ослом. К счастью, она положила в него только несколько забавных безделушек. Конфеты. Спрей-серпантин. Дезодорант. Крем для бритья.

Но суть заключалась в том, что он мог позволить себе больше, чем духи, но не стал этого делать. Только не в этом году. Она не знала, откуда он берет деньги, и не спрашивала. Но он не хотел, чтобы она думала, что какой-то грандиозный подарок был куплен для нее на грязные деньги, особенно если это было не так.

И, если все пойдет наперекосяк, он не хотел оставлять о себе возможное безобразное воспоминание.

В следующем году.

Все это будет в следующем году.

— Каждому мужчине нужен хороший перочинный нож, — ответила она.

— Кэди.

Она повернулась к нему.

— Я знаю, что это хороший нож. И он очень много для меня значит, — тихо сказал он ей.

Улыбка, которая его когда-то очаровала, была ослепительной.

Он боролся с желанием поцеловать ее, потому что обычно это приводило к гораздо большему, и они бы заснули, такое уже случалось, под рождественской елкой, а им нужно поесть и подготовиться к представлению, что их ждет у ее родителей в полдень.

— Прошу, Кэди не опаздывай. Я знаю твою привычку опаздывать, — услышал он по телефону голос ее матери.

А еще ему нужно было снять со сковороды тост.

Что он и сделал.

А она бросила туда еще два ломтика.

Соприкасаясь коленями, они сидели с полными тарелками за кухонным столом Кейси.

— Потрясающе, — выдохнула Кэди после первого кусочка.

Курт понятия не имел, сыграла ли свою роль корица в яичной смеси. Или же корица, которую она посыпала сверху.

Карамельный сироп — определенно.

Но она была права.

Он толкнул ее коленом и сомкнул зубы на французском тосте, чтобы скрыть ухмылку за укусом.

Она толкнула его коленом в ответ и вонзила зубы в свой тост.

Они поели.

Прибрались.

Пока они принимали душ, пальцами он заставил ее снова кончить.

Потом они собрались и отправились к ее родителям.

На обратной дороге домой они молчали.

Она подождала, пока они войдут в дверь, он ее закроет, запрет и станет снимать шарф обмотанный вокруг шеи, прежде чем начать:

— То…

Он оборвал ее не только потому, что не хотел слышать это имя из ее уст, но и потому, что был... в бешенстве.

— В следующем году — нет.

Излишне говорить, что рождественский обед прошел не очень хорошо.

Только не с семейством Уэбстер.

Четыре часа и семнадцать минут (он считал время) настоящей пытки.

Господи, да ее мать — просто кусок дерьма, а этот ее братец?

Иисусе.

— Тони, — прошептала она, не снимая куртки и не сводя с него глаз.

— А когда у нас появятся дети, Кэди, этот мудак и близко к ним не подойдет. И под этим мудаком я подразумеваю Кейлена.

Она закрыла рот и уставилась на него, широко раскрыв глаза.

Курт был слишком взволнован, чтобы заметить или обеспокоиться ее реакцией.

Он бросил шарф на спинку одного из стульев Кейси и взялся за пуговицы пальто.

— Твоих отца и мать мне придется терпеть, потому что, возможно, они станут лучшими бабушкой и дедушкой, чем родителями. Но если твоя мать начнет нести херню, Кэди, для них тоже все будет кончено. Дети должны знать, кто они. Но им по жизни не нужно, чтобы какая-то бой баба их изводила... Не понимаю. Какого хрена она так на тебя злятся?

— Например, из-за высшего образования, — поделилась она.

— Марк Твен не окончил колледж.

Она заморгала, глядя на него.

— И Ансел Адамс тоже, — продолжал он.

Она вытаращила глаза.

— Фрэнк Ллойд Райт, Генри Форд, даже чертов Бенджамин Франклин.

Ее глаза округлились.

— Черт возьми, у Авраама Линкольна не было высшего образования, — выпалил он.

— Ого, ты знаешь много кого, кто не окончил колледж, — прошептала она.

Он знал это, потому что сам поссорился с отцом из-за того, что не пошел в колледж в тот период, когда не хотел иметь с этим ничего общего, он хотел сразу приступить к делу, став полицейским. Поэтому вспомнил о споре, который сейчас пришелся как нельзя кстати.

Курт, в конце концов, выучился, но его доводы в то время звучали убедительно. Даже его отец сдался.

Хотя мама ему говорила, что он быстрее бы дослужился до детектива, будь у него степень по политологии или уголовному праву.

Он специализировался и на том, и на другом.

Естественно, он не рассказал об этом Кэди.

— Я уже донес свою точку зрения? — спросил он, снимая пальто и бросая его к шарфу на спинку стула.

— В следующий раз я упомяну об Аврааме Линкольне, — сказала она. — И Бене Франклине, — добавила она.

Разве она не провела последние четыре часа там же, где и он?

— В следующий раз? — спросил Курт.

Она прикусила губу и тоже сбросила куртку.

— Они меня ненавидят, — заявил он.

— Тони, милый, — тихо сказала она, бросая куртку на спинку дивана и подходя к нему.

— Они ненавидят меня и не скрывают этого. Они не видят, что я для тебя значу. Не видят, что у нас есть. И, Боже, Кэди, ты не можешь этого не замечать.

Она подошла ближе и положила руку ему на грудь, говоря:

— Об этом нужно знать лишь мне. Кого волнует, что они думают?

— Они думают, что это будет «Быстрая тачка».

Она замерла.

Да, она передала свое послание с этой песней.

И они провели Рождество вместе.

Теперь он был полностью готов.

Так что Курту тоже нужно было передать свое послание.

Он поднял руку и обхватил пальцами ее запястье.

— Это не будет «Быстрой тачкой», Кэди, — сказал он ей дрожащим голосом.

— Я знаю, — ответила она, придвигаясь ближе.

— Дело в том, что единственная, кто должна верить, — это ты, и ты веришь. Поэтому, если они любят тебя, они тоже должны верить.

— Они просто защищают.

— Они не защищают тебя. Они осуждают.

— Они поймут, — заверила она.

— Они ни хрена не поймут.

— Может, и нет, — согласилась она.

— Никогда, Кэди, они не поймут ни хрена. И хуже всего то, что у них даже нет желания вести себя вежливо. Иисусе, как вообще такое вышло, что они тебя заделали?

Другая ее рука легла ему на талию и обвилась вокруг нее.

— Не знаю, но это, наверное, самое приятное, что мне когда-либо говорили.

— Не смеши меня, когда я так зол, — ответил он.

— Я вовсе не шутила.

Иисусе.

Ее волосы. Это лицо. Эти веснушки. Ее попка. Ее щедрость. Ее верность. Ее чувство юмора.

Эти чертовы глаза.

А то, что она не такая, как ее родители — самое приятное, что ей когда-либо говорили?

Он убрал пальцы с ее запястья, обхватил ее лицо обеими руками и наклонился к ней.

— Нам придется принять решение насчет них, Кэди. Это мы. Ты и я. И я могу это стерпеть. Но я не собираюсь сидеть за столом или находиться в комнате, или даже дышать с ними одним воздухом, зная, что ты это терпишь. Не это. Не от них. Особенно не от твоего братца. Ты меня понимаешь?

Ее кивок отдался ему в ладони, но она не отвела взгляда.

Она его понимала.

Поэтому он ее отпустил, схватил за руку и потащил к дивану.

— Теперь мы найдем фильм, — объявил он. – «Рождественская сказка», или «Скрудж», или «Эта прекрасная жизнь» должны идти на каком-нибудь канале. И мы сотрем это рождественское дерьмо розовой пижамой в виде кролика.

Кэди расхохоталась.

Курт — нет.

Он рухнул на диван, увлекая ее за собой.

Он вытянулся вместе с ней, прижимая ее спиной к своей груди.

И только когда она оказалась рядом, он потянулся к пульту.

Делая это, он думал, что духи были убогими. Не та дешевая марка, которой она обычно пользовалась, и они ей шли, но все равно убогие.

Но не более убогие, чем чек на сто долларов, подаренный ей родителями.

Ее мать протянула его (даже не в проклятом конверте) со словами: