— У камульфа, у камульфа, жирные — бока! — распевала Ситрик, сидючи у комля, — У камульфа, у камульфа — окорока!

Макузь покатывался со смеху, а уж когда услышал это, так и подавно. Тех самых однако слышно больше не было, так что пуши начали собираться в путь — они уже слегка подзабыли, куда шли, и теперь вспомнили. Также они заметили, что сидели на ёлке совсем недалеко от тропы, и за всё время натурально никто по ней не прошёл, потому что иначе услышали бы вой.

— Да может и прошёл, но в одну пушу, — цокнул Макузь, — Ты бы подошла?

— Мм… нет, — подумав, ответила белка, — Йа бы дошла до ближайшего цокалища и попросила помощи. Ну, при условии, что у меня нет с собой огнестрела.

— Кстати, хорошо бы, — заметил грызь, — Не то чтобы в голову, а так, шугануть. Надо будет разбрыльнуть.

Мысленные вкладки по поводу воя были подтверждены: через пять-шерсть килоцоков навстречу грызям по тропе послышались звуки чавканья и погромыхивания поклажи в рюкзаках. Макузь и Ситрик переслухнулись и решили сделать как всегда — на всякий случай спрятаться за ёлки, потому как бережёного хвост бережёт. Судя по всему, они не издавали столько шума, сколько идущий групп, так что их не должны были запалить. Не должны бы, но запалили, потому как в группе оказался прилапнённый волчок небольшого калибра, который учуял грызей за ёлками и затявкал, подзывая своих. Через подлесок протиснулись несколько пушей довольно непривычного выслуха — в броневых накладках на тушках и с большими топорами, да и сами грызи были крупнее, морды шире, а пух — исключительно серого цвета.

— Бу-бур-бур бур-бу-бу-бу-бур, — пробуркал серый грызь, показывая на Макузя с Ситрик.

— Что он цокнул? — удивилась белка.

— По-моему он не цокнул, а буркнул, — заметил Макузь.

Серый и сам вгрыз, что бурканье непонятно, подозвал другого грызя, и тот уже цокнул, правда довольно сбивчиво:

— Кло! Это вы, пуши, на дереве выли?

— Вообще да, — признался Макузь, — А что?

— Ну так это, тут проходило одно грызо, — серый показал на тропу, — Услышало что воют, ну и цокнуло.

Пуши вышли на тропу и попристальнее расслушали серых — они натурально были крупные, и как сейчас из трясины. Тяжёлые куртки из толщенного клоха бронировались деревянными и железными накладками, а в лапах наличествовали топоры с тяжёлыми длинными лезвиями, каким камульфа располовинить вполне нетрудно.

— Были животные? — осведомился серый.

— Ну да, — кивнул Макузь, — Камульфы, штук пятеро.

— Бу-бу-бур? — приподнял хохолок тот, — Камульфы, это кто?

Пришлось на пальцах объяснять, кто. Также Макузь не утаивал, что он и белка-пуш из цокалища, и тар, и всё такое. Серые поведали, что крупные серые грызи называются скворками, и обычно не цокают, а…

— Бу-бу-бу-бурр-бур!

Бурчат, короче. Ситрик припомнила, что слыхала про скворков, но думала что они обитают значительно дальше в северную тайгу. Как выяснилось, целая стая их прикочевала с севера, где почему-то стало голодно, и обосновалась в шишморском околотке. Собственно скворки и дали такое название, потому что думали, что в этом месте Жад-Лапа впадает в море, а нашли шиш, а не море.

— А вы чего так вырядились то, как в песок? — осведомился Макузь, показывая на броньку.

— Так сам цокнул, камульфы! — буркнул скворк, — Они съедают целикоом, бу-бу-бурр!

— Ну так и попуху на них, этож не повод так упираться, — пожал плечами грызь, — Впрочем, это как пуше угодно.

Четверо топористов со своим волком остались ждать групп с телегами, а пушам показали направление и предуцокнули, как найти дальше тропу. Чавкая по размешанной сапогами земле, они продолжили пилку.

— Брр, они как-то так на меня послухивали, — поёжилась Ситрик, — Неуютно. Хорошо ещё фиолетовым покрасилась, а то была бы чисто скворкушка.

— Да что-то припоминаю, — почесал ухо Макузь, — Они вроде как стаями живут, в посёлках. И раньше скотством занимались, но когда разбили Бурское шняжество, одуплились.

— Так у них все орехи на месте в голове, или куда?

— Кто же это цокнет уверенно? — пожал плечами грызь, — Тем более их не одно и даже не три, чтобы так обобщать. По крайней мере, скотства грызи не допустят точно. Это чисто для себя поржать они могут хорохориться со своими топорами, а когда пух в волну собирается, ты знаешь что бывает.

Ситрик знала, потому что сама пела песенку про трясины, которые прут тыщами. Да собственно и кто не знал — любому грызунёнку цокали, что такое было.

— В любом случае, — цокнул Макузь, отодвигая с пути мокрые ветки, — Надо обзавестись чем-нибудь от животных, натурально. А то так каждый раз высиживать — мимо пуха.

— Если не тебя или меня нацепить такую броньку, — хихикнула Ситрик, — Будем как овощи.

— Йа имел вслуху действенное, — поправился грызь, — Знал йа одно грызо в Щенкове, пропушиловец, так он использовал огнестрел, заряженый перцем. Облако в нос, и ОЯгрызу.

— Это если растекаться, — заметила белка, — А сейчас-то нам что делать?

— Это надо послушать! — точнёхонько цокнул Макузь.

Пока же им пришлось выслушать целый караван скворков с тележками, который тащился по тропе в направлении Щенкова. Вероятно на такую работёнку эти грызи были первыми, потому что не страдали от похода в колонне, как все остальные; к тому же впереди и сзади групп прикрывали всё те же «земели», как называли бронетопористов, слышимо из-за земельного цвета курток. Или же, что вполне вероятно, из-за привычки вгонять любое враждебно настроенное животное в землю. Грузно чавкая сапогами и скрипя довольно грубо сколоченными телегами, скворки протопали мимо, бурча себе под нос что-то вроде «зуда-зуда, бу-бу-бу».

Пуши же, протиснувшись через зажимавший тропу ивняк, уткнулись в камень — ну не то чтобы уткнулись, но большой, в пол-роста бульник стоял стоймя посередь леса, привлекая слух. Подойдя, они различили на стёсанной передней грани выбитые буквы:

— Налево пойдёшь — в цокалище попадёшь, направо пойдёшь — в болота не менее попадёшь, прямо пойдёшь — грызанёшься об этот камень.

Цифры справа и слева сообщали о килошагах, и были они примерно одинаковые.

— Даже не знаю, — цокнул Макузь, — Вроде и в цокалище зайти надо, а вроде и хочется уже того.

— А зачем в цоцо? — уточнила Ситрик, садясь на камень.

— Цокнуть местным ответственным ушам, чем мы собираемся заниматься. Это же ихний околоток.

— А, тогда надо, — мотнула ухом серенькая, — И корма добрать, а то эти гуси четырёхлапые сбили нас с точного счёта.

— Давай. А то и что-нибудь от животных найдём.

Макузь и Ситрик поправили на спинах рюкзаки и двинули налево, надеясь что писавший пухню на камне не пошутил или не спутал. Тропа лезла по лесам различного типа, как и раньше, переходила через речки и овраги, ныкалась в низкой поросли, какая бывает на месте гарей. Зверьков было не особо слышно, хотя пуши фиксировали по пути лосей, кабанов и лисиц — но сейчас, в такую сырь, куда меньше чем обычно.

Шишморское цокалище выслушило довольно сумбурно — сборище разномастных построек громоздилось на холме, а в центре была большущая изба аж в четыре этажа — собственно это была и единственная годная изба, остальные сараи и землянки на это не тянули. Дороги, проложенные по цокалищу, были увожены в никакашку, представляя собой сплошное месиво из жирной сдешней глины с щепками от брёвен, которыми в иных местах пытались мостить проезды. Собственно и особой нужды в том, чтобы дороги были проездные, не имелось, а для прохода как обычно лежали брёвна со стёсанным верхом. Макузь и Ситрик наблюдали, как по дороге прополз гусеничный паровик, кроша «покрытие» в труху и поднимая волны грязи — в такую погоду только так тут и шло.

Возле центральной избы сидел некоторый шум вслуху того, что там находился базар — собственно это и было основное назначение цокалища. Пуши тут слышались только с поклажей или с телегами, и они быстро шастали по делам, чтобы не запружать тесные проходы своими хвостами. Огромного лесного борова, невесть зачем впёршегося в центр цокалища, приходилось обходить, потому как сдвинуть нет никакой возможности — животина весила как тот самый паровик. Боров философично взирал на грызей и периодически всхрюкивал так, что дребезжали стёкла. С непривычки Макузь аж шарахнулся, поскользнулся на стёртом бревне и шмякнулся в лужу. Проходивший мимо грызь поднял его за лапу даже раньше, чем Ситрик.