— Кажется, бормотник, — цокнула Ситрик, изучив оброненную грызями сухую веточку.

— А что это? — уточнил Макузь.

— Название растения, — точно ответила белка, — Бормотник добавляют в зел-воду, а если концентрат, то раны всякие промывать, способствует.

— В пух, в пух… — кивнул грызь, задумчиво окидывая слухом делянки.

С другой стороны острова, до которой было идти шагов триста, имелся тот самый тарный пруд, а на воде торчала деревянная платформа — вся чёрная, косая, но вполне ещё годная. Там имелся журавль, как на колодцах, и большая бадья; этой бадьёй зачерпывали осадок со дна и выливали жижу на лотки, где осаждалась тяжёлая фракция, а вода выливалась обратно в пруд. Никакого запаха и прочих признаков тара не имелось, но весь пруд, диаметром шагов сто, был затянут синей масляной плёнкой. Точнее цокнуть, это можно было услышать на свободной воде, а с одной стороны пруд уже наполовину затянуло льдом.

— Вот он, лови его! — цокнул Макузь, показывая на рычаг «журавля».

— Ооо, хохол-то, — хихикнула Ситрик, погладив его по хохолку, — Да йа думаю, что не убежит.

— Убежать не убежит, но всё-таки надо подробнейшим образом расслушать, раз уж!

Судя по всему, соль состояла в том, что тар находился в каком-то слое под водой, но над плотным илом, уходящим ещё пух знает на сколько вглубь. Журавль вычерпывал эту жижу с одного места, чем выкапывал яму, в которую постепенно натекала новая порция вперемешку с илом и просто мокрым песком — отвалы этого продукта громоздились на берегу, там же стояла тачка, ихняя мать. Образно цокая. Тачка при этом была маленькая, потому как большая не пройдёт по узким мосткам, проложенным прямо по воде от берега к платформе; они состояли из четырёх брёвнышек с полторы ладони толщиной, стёсанных с одной стороны, а снизу для плавучести поперёк подкладывались брёвна потолще. Плавучесть плавучестью, но при движении по этой магистрали всё добро колыхалось и было впечатление, что сейчас вот-вот всё оно перевернётся напух.

— Как баран на сосне, — фыркнул Макузь, пытаясь привести мостки в равновесие.

— Да ладно, они как-то по ним ходили, — заметила Ситрик, — Да ещё и тележку таскали.

— Логичечно, — согласился грызь.

После некоторой тренировки ходить стало легче. Макузь тут же заметил, что наплавной мост колыхается там, где он не закреплён за сваи, воткнутые в дно — а где сваи существовали, там всё было в пух. Слышимо, строители просто пожалели брёвен, потому как каждое приходилось переть по гати за несколько килошагов, что напряжно. Сама платформа, укреплённая между четырёх толстых свай, стояла почти как вкопанная — по крайней мере, не наклонялась от веса грызя. Забравшись туда, пуши мотнули ушами и ослушали всё сооружение вплотную: бадья была с два ведра размером и на дне и неё имелась вторая ручка, чтобы посуда не становилась ровно, а зачерпывала. Некоторый выкос состоял в том, что бадья просто лежала на платформе, а ведь её чем-то привязывали к рычагу!

— Ну чистое дело, — пожала плечами белка, — Там цепь или канат, убрали, чтобы не гнило.

— Цепь какая-нибудь дичь и стырить может, — добавил грызь, чеша за ухом, — Но ведь хотелосёнок бы черпануть.

— Пошли поищем во дворе. А уж если нет, придётся наверно к Курдюку сходить. Хотя, Мак, зачем оно?

— Ну в целом низачем, — признался он, — Просто из соображения, что раз тра близко, надо схватить.

— Кстати, а что ты вообще намереваешься сделать дальше? — озадачилась белка.

— Дальше йа намереваюсь цокнуть, отвечая на твой вопрос, — хихикнул Макузь, — А так в общем мы уже думаю кой-чего накопали. Пошли поищем таки пухову верёвку.

К удаче, в подполе избы они нашли именно верёвку — конопляную, судя по всему. Бадью она бы не потянула, но пуши взяли посудку поменьше — какой-то горшок с деревянной ручкой, и стали макать его просто влапную, не пользуясь рычагом. Где-то за кустами крякали утки, но подходить близко к тарному пруду не желали, зная уже, что там немудрено вымазаться, как поросёнок. Ситрик потирала подмерзающий нос и слушала, как буквально на ушах разрастается корка льда, покрывая поверхность воды — морозец слышимо стоял уже весьма приличный. На небе тусовались сине-белые облака с просветами к солнцу, из коих периодически начинал сыпаться редкий сухой снежок. Несильный ветер, налетавший волнами, закручивал снежинки в вихри и таскал их среди голых ветвей кустов — наблюдать это было в пух, о чём белка и не замедлила цокнуть.

Макузь был согласен, хотя и продолжал макать горшок; верёвки ушло шага четыре, а там горшок явно пошёл в жижу. Подождав, пока посуда наполнится, грызь вытянул оную.

— И это что… — хихикнула Ситрик, показывая на горшок, — Пирожки?

Содержимое горшка выслушило как обычный донный ил, какого в любом пруду навалом. Макузь однако нисколько не расстроился по этому поводу, а поставил посуду отстаиваться, пока пуши пошли опять испить чаю и найти ещё чего-нибудь горючего. Как он и подозревал, за два килоцока на поверхности ила выступил слой искомого — чёрная погрызень уже была непохожа на обычную тину. Макузь собрал её щепкой и сунул на горящий хворост в печке. Сначала жижа повела себя как обычная грязь, но потом зашипела сильнее и явно загорелась, источая противный сизый дым.

— Ну, это оно и есть, — цокнул Макузь, надув щёки.

— Есть-то есть, но что-то больно мало, — заметила серенькая, прикидывая, — Тут наверно одна сотая часть, не больше.

— Думаю что больше, — заверил грызь, — Отстаивал недолго, да и не отстаивать надо, а по лоткам.

— Ну пусть даже двадцатая часть, легче чтоли? — фыркнула белка, — Чтобы хоть зоб набрать, надо перелопатить двадцать зобов жижи… хотя не, это уже прилично.

— Это очень прилично, — подтвердил Макузь, — Вдобавок не забывай, что это очень маленький пруд, и отсюда этой погрызени можно выкачать от силы бочку. Это йа так, для опыта. Так, не забыть верёвку на место вернуть.

Пуши сели на завалинку у избы и пырились ушами на сосны и зимнее уже небо, сыпавшее снежком. Следовало расинуть мыслями, а потом сделать — что впрочем по умолчанию. И да, ещё они вспушились, если это стоит упоминать.

— Значит, какая картина пухом? — цокнул Макузь, — Мясоеды в лесу — это ноль. Состояние дорог — это раз. Отсутствие на болоте дров — это два. Уже весьма кое-что.

— А что с дровами? — уточнила Ситрик.

— То, что зимой будет трудно обходить болота, не имея возможности греться.

— Может, на какой машине? — почесала за ухом белка.

— Да впух, в первую же полынью, — мотнул ухом грызь, — А вот лёгкие санки… Впрочем тоже не пойдут, кочки повсюду, как пух на хвосте.

— И как тогда?

— Тогда — каскадом, — цокнул Макузь, показывая лапами каскад, — Окапываемся в Понино, запасаем сухих плотных дров, перетаскиваем сюда… Цокнем, за день можно обернуться туда-обратно, даже с ношей. Зобов двадцать утащить можно без напрягу, а это топливо минимум на день.

— Хм… — прикинула Ситрик, — А дальше?

— Дальше перебираемся сюда и натаскиваем дрова к следующему пункту.

— Потребуется пухова туча ходок.

— Сто пухов. Но мы всё-таки не в две пуши собираемся, да и спешить особо некуда. Разве что до весны справиться.

— Так, но досюдова — гать, а дальше пух-с, — заметила белка.

— Но через десять дней на болоте будет толщенный лёд, — напомнил Макузь.

Эти выкладки были приняты в качестве основной версии. Ещё обойдя остров кругом, чтобы ничего не упустить, пуши отправились обратно в Понино. Насчёт льда грызь как воду слушал, во многих местах гать уже вмёрзла и идти оказывалось легче — правда, был шанс наступить на неокрепший лёд и вымокнуть, но его упустили. С неба начал сыпаться уже не снежок, а снежище, так что приходилось стряхивать оный с капюшонов плащей, воизбежание.

— Аа-а-атлично! — цокнула Ситрик, — Белый пух!

— Ага, внушает, — согласился Макузь, стряхивая пушистый снежок с ветки.

В то же время они знали, что хотя снег уже повалил, зимоходы начнут ездить куда как позже — пока проложат колею, да пока снежный покров устаканится, это ещё дней тридцать, а идти сдесь до Щенкова — от силы десять. Завалившись в избу и уже как следует протопив печку, пуши провели инвентаризацию оставшегося корма и сочли, что хватит — в крайнем случае можно было и сократить пайку. Перед тем как выйти в обратный путь, они достали все записи и занесли туда всё, что следовало занести, дабы не забыть. В тексте чаще всего встречалась буква П, потому как до буквы П сокращали слово «пух», дабы не тратить место на бумаге. Курдюка, да и никого из местных, слышно не было вообще — скорее всего, Понино тоже существовало только к лету ближе.