Я бросил взгляд на своё тело:

— Я думаю, мы и впрямь имеем кое-что общее.

— Я не это имела ввиду, — огрызнулась она. — Я нереальна; я — тень человека, которым раньше была. Ты же всё ещё являешься собой.

— Я не могу вернуться в Ланкастер в таком виде, — проинформировал я её.

Она вздохнула, то есть, если это понятие применимо к стихийным существам:

— Ты сменил своё физическое тело. В данном случае это было побочным эффектом твоего единения с землёй, но если бы ты зашёл ещё дальше, то твоё тело полностью бы потеряло человекообразную форму, и и стало бы неотличимо от самой земли — так тебе понятно?

Я кивнул:

— И как мне повернуть это вспять?

— Идиот, — внезапно сказала она. — Подумать только — ты готов был сделать столь многое, но не можешь справиться с самой фундаментальной частью смены формы.

— У меня были не самые общительные учителя, — с сарказмом ответил я.

— Закрой глаза, и представь себя таким, каким ты был раньше, — ответила она, не удостоив мою ремарку ответом. — Заблокируй всё кроме своего личного «я», оборви любые связи со всем остальным. Ты должен не думать ни о чём кроме своего тела, и это должно быть тело, которое ты помнишь. Слушая сущность своего нынешнего «я», уговори его стать тем «я», которое ты помнишь.

Я немного подумал о том, что она сказала, прежде чем заговорить:

— Я могу изменить что угодно?

— Что ты имеешь ввиду? — сказала она, нахмурившись.

— У меня был сколотый зуб, — сказал я, для примера, — могу ли я представить себя с целым зубом?

— Ты занимаешь тело гиганта, созданного из скалы и магмы, и ты хочешь знать, можешь ли ты восстановить себя без скола на зубе? — осведомилась она с не очень сочувственным выражением лица.

— Да.

Она долго глазела на меня, раздумывая, прежде чем заговорила:

— Да, ты можешь воссоздать своё тело с идеальным зубом — однако это было бы рискованно. Ты должен вспомнить своё тело не просто мысленно, но интуитивно. Если ты допустишь ошибку, то можешь умереть. Попытка изменить в процессе свою память может привести к трагичной неудаче.

Я сжал свою гранитную челюсть:

— Я только что обнаружил, что моя жена мертва, и вместе с ней — мой друг, так что мне плевать, если я потерплю неудачу, — заявил я, и с этими словами закрыл глаза, попытавшись сделать то, что она сказала, представив себя таким, каким был. Сперва ничего не произошло, пока я не прислушался к своему телу. Услышав его своим разумом, я начал его менять. Это осознание шокировало: я был каменистым гигантом потому, что песня моего тела говорила, что я им был, и просто меняя её реальность, я стал человеком из плоти и крови, которого я помнил.

Когда я снова открыл глаза, я был человеком, хотя мой зуб больше не был сколотым. При этой мысли я улыбнулся. Также я теперь знал, насколько тонкой была линия между реальностью и иллюзией. В каком-то фундаментальном смысле моё тело было производной моего «видения». Если я менял то, как я о нём думаю, то оно менялось в ответ.

Мне пришло в голову, что мне следует проверить мою теорию. Я снова закрыл глаза, но голос Мойры нарушил мою концентрацию.

— Не надо, — сказала она.

— Что не надо? — спросил я.

— Не пытайся это делать… ты ещё недостаточно научился. Смена формы в некотором смысле является простейшим навыком, но также наиболее полным опасностей. Единственное, что тебе следует пытаться делать, пока ты хоть немного не научишься — это то, что ты сделал только что: возвращаться к своей надлежащей форме, — ответила она.

— Как ты узнала, о чём я думал?

— Я исполняла обязанности твоего майллти, поскольку ты в таковом сильно нуждаешься. Я «слушаю» тебя, насколько могу, — ответила она.

— Ты можешь видеть мои мысли? — с любопытством спросил я, и, возможно, втайне слегка встревожившись.

Она улыбнулась:

— Не совсем. Я могу предвосхитить твои действия и чувствовать некоторые из твоих эмоций, но я не знаю точно, что именно ты думал.

По какой-то причине именно в этот момент ко мне вернулись мои нормальные человеческие эмоции — пока я был в форме земляного гиганта, я чувствовал лишь гнев — эмоцию, которую я ощущал, когда изменился. Теперь, когда я снова был из плоти и крови, у меня, похоже, снова появился мой нормальный «размах», и ко мне вернулось моё горе, затопив меня подобно реке печали.

— Так ты теперь можешь чувствовать мои эмоции? — сказал я голосом, лишённым эмоций, которые я ощущал.

Хотя она состояла из земли, черты лица Мойры были такими же тонкими, как у любого смертного, и её глаза явили глубокое сочувствие.

— Да, я чувствую твою печаль. У меня и у самой были такие времена.

— Но разве ты не слышишь вопрос в моём сердце?

— Нет, — ответила она.

— Сегодня я видел силу, которой обладаю. Силу настолько великую, что она может всё уничтожить, однако я не смог защитить тех, кто мне дороже всего. Я хочу знать — почему? Почему? — задал я вопрос, ощущая, как возвращается мой гнев, но на этот раз я не позволил ему затопить себя.

Пока я говорил, выражение лица Мойры изменилось, стало строже:

— Слушай меня, сын Иллэниэлов, и я скажу тебе то, что многого мне стоило, однажды, давным-давно, за века до твоего рождения. Способность уничтожать — это самая меньшая форма силы, хотя это — первая форма, какую принимает любая сила. Даже младенец способен уничтожать, каким бы слабым он ни был. Использовать свой талант, чтобы строить, создавать или восстанавливать — это великие формы силы; и эти формы требуют времени и развития, чтобы созреть.

Я внимательно слушал, несмотря на свои гнев и печаль, даже тогда мой разум работал, глядя вперёд.

— А что насчёт силы защищать? — спросил я.

Она закрыла глаза:

— Это — иллюзия. Нет силы для защиты, есть лишь для уничтожения и создания заново. Защита — порождение разума и хитрого применения силы для манипулирования действиями тех, кто желает тебе вреда, но она не является порождением силы самой по себе.

— Бессмыслица какая-то. Если ты пытаешься уничтожить что-то или кого-то, а я не дам тебе это сделать, то я применил свою силу защищать.

— Как ты мне помешаешь? — ответила она. — Ты лишь уничтожишь меня, либо используешь угрозу уничтожения, чтобы изменить мои действия. Защита кого или чего угодно — лишь вторичный, а не первичный результат силы. Сила лишь создаёт или уничтожает.

Я не хотел с ней соглашаться, но не мог найти изъяна в её логике. Устав, я решил отложить эту дискуссию на другой день:

— Мне не нравится твой ответ, но я слишком вымотан, чтобы его обсуждать.

Она продолжила:

— Всё это безотносительно другого момента, который ты должен осознавать…

— А именно?

— Как я уже говорила тебе, архимаг не обладает силой, он «становится» ею. Сила, которую ты используешь — не твоя собственная, ты лишь заимствуешь её, и если ты используешь её слишком много, то она будет владеть тобою. Помни об этом.

Я заскрипел зубами, но не сказал ничего. Я очень хорошо знал, что она имела ввиду, но был убеждён, что тут было что-то ещё. На каждом повороте мне говорили, что у всякой силы есть цена, что используемая мною сила будет стоить мне самой жизни, если я попытаюсь использовать то её количество, которое мне нужно было, чтобы остановить существ вроде Мал'гороса или сияющих богов. Но я видел, что в этой игре было много неизвестных — даже Мойра не понимала всех ограничений или возможностей, которые имела способность архимага. В противном случае она бы уже поняла, что со мной только что произошло, и она уже призналась в некоторой неуверенности относительно этого. «И я — не просто архимаг», — подумал я про себя. Я обладаю и своей собственной силой, как волшебник, хотя она может бледнеть в сравнении с некоторыми врагами, выстроившимися против меня.

Помимо этого я знал, что сила разума может дать ответы, которые не обретёшь никакой грубой силой. Мойра недооценивала важность интеллекта, в этом я был уверен — потому что всё её обучение научило её, что величайшие применения силы архимага стирают его (или её) разум или способность к мышлению. Естественное следствие такого хода мысли — что вся сила, после определённого порога, делает бессмысленной силу мысли или личную волю отдельного индивида.

Я отказывался принимать это мнение. Из проведённого в кузнице времени я знал, что иногда малые приложения силы могут иметь большой эффект. «Искусное применение силы увеличивает то, что возможно». Я повернулся к Мойре спиной, и пошёл обратно к Ланкастеру.

— Пока можешь идти, Мойра, — грубо бросил я. В кои то веки, моё терпение и учтивость исчезли, и мне на самом деле было плевать.

Где-то глубоко, в одном из тёмных мест мира, что-то пробудилось. Оно беспокойно заворочалось, вытягивая тело, которое было неподвижным почти тысячелетие. Сам мир вздрогнул, будто готовый сбросить оковы сна, и затопить весь свет огнём. Сейчас всё успокоилось, но оно чувствовало повисшее ожидание, будто мир лишь притих, замолчав в ожидании какого-то более крупного события.

Оно медленно стряхнуло пыль со своего древнего тела, и начало пробираться к дневному свету и свежему воздуху. Оно было голодно, поскольку не ело уже почти тысячу лет.