Глава шестая

Тесса

— Мне кажется странным сидеть здесь снова, наблюдая, как садится солнце.

Мы с Лиамом сидим на веранде перед домом, глядя на закат. С момента, как Джордж ушел, между нами возникло какое-то странное напряжение. Я не уверена, то ли это от ощущения покалывания на коже, словно от тысяч крошечных насекомых, потому что Лиам сидит рядом со мной, и я отчетливо осознаю, что мы одни, то ли от того, что он ожидает от меня объяснений по поводу произошедшего в городе. Во время еды он не сказал ни слова, но теперь мы наедине, и уверена, что он ожидает, что я что-то скажу. Мне нужно это сделать, но чувство скованности не позволяет открыться, потому что нелегко доверять кому-то подобные вещи. Ни кому-то чужому, ни многолетнему знакомому.

Я едва дышу, размыкая губы и стараясь выдавить из себя первые слова. И чем больше пытаюсь, тем сильнее становится ощущение, сдавливающее грудь, словно пластиковый пакет на голове или веревка на шее.

— Закат здесь красивый. Думаю, именно поэтому я так сильно полюбила это место, — вместо этого говорю я, и эти слова удивительно легко соскальзывают с губ.

Потому что они ничего не значат. Они ни о чем и не представляют для меня опасности. Из-за них Лиам не может меня ненавидеть. Это просто слова, что говорят все, которые каждый произносит не напрягаясь. Те слова, которые я на самом деле должна сказать ему имеют слишком большое значение. И как только я произнесу их, они могут все между нами изменить. Меня пугает мысль, что Лиам сможет увидеть меня другими глазами.

Лиам наблюдает за мной, пока я раздумываю о том, смогу ли поведать ему, кто я есть на самом деле. Он сидит в кресле-качалке рядом со мной. Нас разделяет только маленький белый столик, на котором стоят наши напитки. Лиам пьет пиво. Я — домашний лимонад. Мужчина вытянул ноги в ковбойских сапогах, на нем надеты старые выцветшие джинсы и чёрная футболка, которая слишком тесна для него. Это одежда из шкафа в его комнате. Перед отъездом его тело, должно быть, было намного менее мускулистым.

— Расскажи мне о том, что происходит в городе, — не выдерживает он, и это делает меня несчастной. Я очень надеялась, что он забыл свои слова о том, что желает все узнать сегодня вечером. Но как он мог забыть это после всего, что пережил сегодня?

Я крепко сжимаю губы. Говорить об этом. Не знаю.

— Твоя футболка для тебя слишком узкая, — произношу я с усмешкой.

— У меня с собой мало вещей, поэтому пришлось надеть то, что нашлось в шкафу. — Лиам усмехается и смотрит на себя вниз, где черная ткань футболки плотно обтягивает его мышцы. — Нужно будет пройтись по магазинам.

— Иногда мы с Джорджем сидим здесь по вечерам. Он пьет свой скотч, а я пишу статью или книгу. Мы говорим о ранчо и о том, как было здесь раньше.

— Джордж много говорит о прошлом. Обо мне тоже?

Я тихо смеюсь и киваю.

— Да, я знаю, например, что Марк и ты курили в сарае, а Джордж поймал вас на том, что вы практически подожгли его.

— О, да. Нам тогда было по девять лет? — задумывается он. — Да, примерно. Мой зад все еще болит, когда я вспоминаю о нашем наказании.

Я громко смеюсь и качаю головой.

Лиам смотрит на меня внимательно, как-то задумчиво. Его глаза излучают теплоту, вызывая где-то в глубине души ощущение порхающих крылышек. Хочется избежать его взгляда, но не могу. Я словно очарована его глазами.

— Твой смех прекрасен, — внезапно говорит он. — Я давно не слышал смеющейся женщины. — Он щурится, затем смотрит в сторону, туда, где за горами скрывается солнце. — Когда я был у них, я многое видел и слышал. — Лиам закусывает нижнюю губу и снова смотрит на меня. — Все, что я слышал в течение очень долгого времени — это крики женщин. Рабынь. Они похищали их из деревень и насиловали.

Я сглатываю. Не однократно слышала о том, что делали с женщинами, которых похитили. Я изображаю улыбку и надеюсь, что она вырвет Лиама из его воспоминаний. Но он снова отводит взгляд.

— Пять лет — это очень много, — произносит он, мучительно морщась. — Я не знаю, почему они так долго держали меня у себя и не убили, как всех остальных. Сначала я был обычным пленным. Они пытали меня, издевались, морили голодом. Но со временем стали давать мне все больше свободы. Мне разрешили гулять, тренироваться с ними. Я жил с ними, молился, ел.

Лиам делает глубокий вдох, и я понимаю, что он говорит мне то, что вероятно, никому не рассказывал. Даже его начальству и представителям правительства. Иначе его бы здесь не было. Его бы продолжали допрашивать. Снова и снова, чтобы выудить из него любую информацию. Может, быть они даже посчитали бы его предателем?

— Я видел, может быть, даже смотрел всторону, когда они казнили людей, издевались над женщинами. Я просто продолжал притворяться, что я их друг. Пока когда-нибудь получилось бы сбежать.

— Ты был вынужден, — тихо говорю я, стараясь не показывать ему сочувствие, которое испытываю к нему. — Ты завоевывал доверие, чтобы получить возможность сбежать.

— А это действительно было так необходимо? — только и говорит он, горько усмехаясь. — Если бы я не был слишком труслив, я бы дал им убить меня. Вместо этого я позволил им стать моими друзьями. — Теперь он сердито смотрит на меня. — Мы были друзьями.

Я качаю головой.

— Это просто так кажется. Ты зависел от них.

Интересно, почему Лиам рассказывает мне эти вещи? Почему выбрал меня своим собеседником для своих секретов? То, что он рассказывает, ужасно и почти разрывает меня на части, но я понимаю, что обязана выслушать все, чтобы понять его, чтобы он почувствовал, что кто-то здесь поддерживает его. Ему, вероятно, необходимо выговорится, чтобы все это не пожирало его изнутри. И Лиам, вероятно, надеется, что я открою ему свои самые мрачные секреты, если он расскажет мне свои. И я, вероятно, должна ему открыться в ответ, тем более что мой секрет даже таковым не является. Все его знают. Кроме Лиама.

Он мрачно смеется и качает головой.

— Ты думаешь, что это было что-то вроде стокгольмского синдрома. Нет.

— Прости, — говорю я.

— Нет, все в порядке. Теперь твоя очередь говорить.

Я фыркаю.

— Ты обвел меня вокруг пальца.

— Да, ты получаешь что-то от меня, я получаю что-то от тебя. — Он отпивает свое пиво, затем выжидающе на меня смотрит. — Я не позволю тебе увильнуть.

Я вздыхаю.

— Ну ладно. Марк и я были недолго счастливы, — начинаю я, — Может быть, никогда не были. Но после смерти моей матери он был единственным, что у меня было. — Я беру свой стакан и отпиваю ледяного лимонада, чтобы выполоскать комок у меня в горле. — Что привлекло меня к нему, так это его невероятная любовь к жизни. Он действительно был окружен жизнью. После долгой болезни моей матери он стал для меня порывом освобождения. Каждый день вечеринки, алкоголь, концерты, — я запинаюсь, — и секс. У нас был удивительный, прекрасный секс. И вдруг, совершенно неожиданно, когда мы были в Гленвуде всего месяц, наш брак превратился в войну. Еще больше алкоголя, печали. Марк закрылся, постоянно был пьян, а я не могла с этим мириться. Кричала на него, упрекала его, иногда просто сходила с ума от гнева и отчаяния. Я продолжала провоцировать его, потому что не понимала его и ненавидела видеть таким. Я не понимаю всего и до сегодняшнего дня. Я никогда не узнаю, что сделало его таким сломленным. Как будто он не мог находиться здесь.

Лиам сжимает челюсти. Конечно, он знает. Все здесь знают, что сломило Марка, заставило его стать таким холодным. Только я не знаю.

Я игнорирую реакцию Лиама, чтобы она не мешала мне продолжать рассказ, потому что теперь мне хочется избавиться от всего, потому что чувствую, если поведаю все Лиаму, то снова смогу дышать.

— Я забеременела, и какое-то время казалось, что Марк взял себя в руки. Вечером он приходил домой трезвым, мы ладили, он проявлял заботу. Но это продолжалось недолго. Позже все стало как раньше, как будто мы грызли друг друга. Казалось, что я его раздражаю, а он меня. Я была так зла, потому что он всегда был пьян, всегда приходил слишком поздно, и я чувствовала себя такой одинокой. Я провоцировала его, чтобы выпустить разочарование. Снова и снова. Пока он не толкнул меня. — Я делаю глубокий вдох. — Я потеряла ребенка. Это стало концом нашего брака.

— Мне так жаль, — тихо говорит Лиам, сочувственно глядя на меня.

Я отвожу взгляд и отчаянно качаю головой.

— Нет, не должно быть.

Он громко втягивает воздух.

— Ты что, винишь себя?

Я кривлюсь, уставившись на темные горные вершины, украшенные огненным венцом заходящего солнца.

— А разве не должна? — издевательски хмыкаю, так сильно впиваясь пальцами в подлокотники своего кресла-качалки, что становится больно. Я наслаждаюсь болью, потому что она мешает мне раствориться в жалости к себе. — Я доела его. Лиам, у него были проблемы, и вместо того, чтобы помочь ему, я усугубила их.

Лиам, тихо ругнувшись, ставит свою бутылку пива на стол так громко, что я вздрагиваю.

— Он не должен был прикасаться к тебе, — задумчиво хмурится он. — Марк никогда не был жестоким по отношению к женщинам. Это, видимо, моя вина.

Я горько усмехаюсь, вскакиваю со стула, иду к парапету крыльца и прислоняюсь к нему.

— Ты говоришь это: никогда не был. У него могли быть проблемы с алкоголем и верностью, но он не был жестоким. Я довела его до этого. Я пилила и пилила... Ты не знаешь меня. Ты не знаешь что я за человек на самом деле, — говорю я ему, в прямом смысле выплевывая каждое слово, потому что ненавижу себя за то, что иногда просто не в силах контролировать свои эмоции. Особенно, когда чувствую себя беспомощной. Я доводила Марка до безумия своими упреками, тотальным контролем и беспомощностью, если он не вел себя так, как я от него ожидала. Да, все должно идти так, как мне нужно, потому что если нет, то тогда случаются плохие вещи.

Лиам качает головой.

— В отношениях иногда возникают конфликты, но это не повод распускать руки.