Так я стою и благостно рассуждаю, пока мои пацифистские мысли и идиотское самодовольство внезапно не омрачает автоматная очередь, раздавшаяся прямо за спиной. Грохот автомата с силой бьёт по ушам, и мне кажется, что несколько горячих гильз попадает прямо в меня, жаля, как маленькие осы, руки и затылок.

Резко обернувшись на стрельбу, я перед тем успеваю заметить, что очередь перечеркивает бегущего пополам, и тот валится вперёд, как подрубленное дерево, превращаясь из живого человека в тёмный холмик за дорогой. Словно случайно высыпали кучу песка из строительной машины.

И я вдруг с опозданием осознаю, что мои труды были напрасными — это Скрипач стрелял. Скрипач его убил.

— Ты чё творишь? — возбуждённо кричит тот. — Ты чё творишь, падлюка? Отпустить захотел? Диверсантам помогаешь?

И матерясь срывающимся, юношеским голосом, он бросается вперёд, на ходу как воробей, быстро поворачивая голову в разные стороны. Он, будто, пытается разглядеть в пустых переулках и между домов пленных, которых я мог ещё отпустить. Хотя бы и теоретически.

А в моё лицо смотрят белёсые от бешенства глаза Безручко.

— Ты, вражина, хорошеньким быть захотел? Ручки боишься замарать? А они как с нами? А ты?.. Ты зачем сюда приехал? Ты чужой здесь, чужой! Понял? Лучше вали отсюда.

— Я… — невразумительно бормочу в ответ, пытаясь подобрать слова в своё оправдание, но в последнюю минуту соображаю, что Петру бесполезно доказывать мою правоту. Он меня не услышит. Наверное, сейчас перед его безумными глазами проплывают картины похорон брата и здесь бесполезно объясняться, оправдываться. Это гражданская война, бойня между своими, а она не требует объяснений.