Глава 26

Я проснулась, кашляя и ощущая себя так, точно мир подо мной кружился и постоянно смещался. Внезапно почувствовав тошноту, я стала делать неглубокие вдохи через нос. К счастью, здесь было немного света. Я вытянула ноги, и они скользнули по гладкому полу. Что ж, хотя бы я не в сундуке.

Мои внутренности взбунтовались. Я не знала, где находилась, и Уилл теперь тоже меня не найдёт. Мы были так близки к спасению, но нас утащили прочь.

— Papa? — я поморгала, чтобы прояснить зрение. Я попыталась вытянуть руку, чтобы опереться на что-нибудь и сесть, но мои запястья сковывали массивные кандалы. Приподнявшись на локте, я всё же сумела принять сидячее положение. Процесс был медленным, поскольку цепь между моими запястьями была обмотана вокруг трубы. Посредством огромных усилий я сумела привалиться спиной к стене.

Слева от меня Papa обмяк в углу, и его голова безжизненно свесилась на грудь.

— Papa! — я стала пинаться, пытаясь от чего-нибудь оттолкнуться. В горле пересохло, плечи заныли от попыток избавиться от кандалов.

— Тише. Он жив.

Я немедленно повернулась на голос, доносившийся из угла. Горничная с короткими тёмными волосами вновь была одета как мальчишка, в простые штаны и плотную куртку. Выцветшая серая фуражка прикрывала большую часть её небрежно обкромсанных волос. Пламя тусклой лампы подрагивало у её бедра.

— Кто ты? — спросила я, одновременно насторожившись и испытывая любопытство. В доме эта девушка пыталась предупредить меня. Если бы только я быстрее вняла её словам. Никак нельзя определить, друг она или враг, но в любом случае, неплохо будет узнать её получше.

— Я должна следить, чтобы вы проспали до нашего прибытия, — сказала она, показав тёмную бутылочку с хлороформом. — Сделай одолжение нам обоим и говори тише, иначе мне придётся этим воспользоваться.

— Ты позволила мне проснуться? — я никогда не видела, чтобы девушка сидела так неподвижно. Она бесстыже задрала колени в штанах и беспечно уложила локти на них, как это сделал бы мальчишка. Даже её взгляд был ровным и наблюдательным. — Зачем?

— Я не очень хорошо следую приказам, — она по-прежнему не шевелилась и вообще ничего не выдавала лицом. Из неё получился бы невероятно сложный противник в карточной игре.

— Как тебя зовут? — спросила я. Чем больше она говорила, тем больше времени у меня будет до тех пор, как она опять пустит в ход хлороформ.

— Джозефина, — ответила она.

— Я Мег Уитлок. Это...

— Я знаю, кто ты, — её большой палец двинулся вперёд-назад в задумчивом движении, которое ничего не выдавало.

Разговор с ней напоминал беседу с собственной тенью.

— Полагаю, ты хочешь что-то мне сказать, или желаешь получить от меня какую-то информацию, иначе ты бы не позволила мне проснуться, — пол снова накренился, и я осознала, что это не имеет никакого отношения к хлороформу. — Мы на корабле, верно?

Она кивнула — просто один раз опустила подбородок.

— Что ж, полагаю, твоя хозяйка везёт нас обратно в Лондон, — похоже, если я хотела получить какие-то сведения, придётся выведывать из неё уловками.

— Она не моя хозяйка. Она моя бабушка, — и вновь её лицо оставалось неподвижным, но теперь её взгляд метнулся к Papa, спящему в углу.

— Ты Хэддок, — я ощутила, как пол снова опустился и взметнулся вверх. Моё сердце воспарило и рухнуло вместе с ним. Она дочь мужчины в маске. Моего сводного дяди. Это делало нас... — Мы кузины.

Впервые её лицо ожило эмоциями — вспышка злости, затем глубинный страх и печаль. Её тёмные глаза блеснули в свете лампы, а челюсти сжались, когда она, похоже, взяла эту злость под контроль.

— Между нами нет семейных уз. Я не обязана верностью ни тебе, ни кому-то из Уитлоков, — она нахмурилась и крепче обхватила руками колени, скрестив предплечья.

— Тогда почему ты пыталась предупредить меня? — здесь было что-то ещё. Она хорошо это скрывала, но в ней жило отчаяние. Я не столько видела это, сколько чувствовала, даже через всё небольшое и сырое место, в котором мы находились.

Она впервые отвела взгляд.

— Они обращаются с тобой как со служанкой, — я должна как-то достучаться до неё.

— Как только мадам поймала его, — она кивнула в сторону Papa, — она распустила всех слуг. Она не могла рисковать, чтобы пошли слухи.

Так что последние два года девушке пришлось выполнять все роли, начиная с горничной на кухне и заканчивая кучером. Я думала, что мой опыт работы горничной граничил с безумием. Положение Джозефины оказалось ещё хуже, чем моё.

— Но...

— Тише, — Джозефина вскочила на ноги с проворством, которое позволяли ей брюки. — Она идёт. Притворись, что спишь.

Я немедленно бухнулась на пол и закрыла глаза. Заставив лицо расслабиться и приоткрыв рот, я притворилась спящей, хотя моё сердце трепетало, как крылышки паникующей птички.

Обувь мадам Буше застучала по металлическим ступеням.

— Ты где была? — рявкнула она. Я оставалась неподвижной.

— Я делала, как вы велели, следила, чтобы они спали, — голос Джозефины звучал совершенно иначе, сделавшись тоненьким и смиренным.

— Если они спят, то тебе нет необходимости оставаться здесь. Поговори со своим отцом. Он найдёт тебе работу, — голос мадам Буше пронизывал до костей. Между ними не было любви, это очевидно, и я могла использовать этот кусочек информации.

— Он перестал быть моим отцом с тех пор, как вы сделали эту ужасную вещь с его лицом. Он больше не имеет своих мыслей, только подчиняется вам, — сказала Джозефина.

Громкий шлепок расколол тишину. Я быстро вдохнула через нос, затем принялась молиться, чтобы Буше не заметила, как я вздрогнула. Удар был сильным, и я ужасно сочувствовала Джозефине, хотя и радовалась, что Буше не ударила меня.

— Из тебя бы вышел толк, будь ты послушнее, — сказала Буше. — И если бы ты меньше походила на ту турецкую шлюху, которую ты звала матерью. Если бы не она, мой сын никогда бы не отправился на войну. Его бы никогда не ранили. Мне пришлось его отремонтировать. Он должен был с самого начала послушаться меня. Я всегда знаю, как лучше.

Джозефина не сказала ни слова. Я задавалась вопросом, думает ли она о том, какое слово выбрала её бабка. «Отремонтировать его».

Обувь Буше застучала по полу, и я ощущала его вибрацию щекой.

— Теперь Оноре стал идеальным сыном. Он верный, не задаёт вопросов и беспрекословно подчиняется. Не беспокойся, дорогая моя. Вскоре ни одной матери не придётся терять сына из-за войны. Я об этом позабочусь, — её шаги вновь застучали по лестнице, которая вела наружу. — Пошевеливайся!

Убедившись, что она точно ушла, я открыла глаза и завозилась с цепями.

— Джозефина, ты ранена?

Она повернулась ко мне, и одна сторона её лица покраснела, что было видно даже с её смуглой кожей. Я видела в её глазах ярость.

— Пожалуйста, — взмолилась я. — Ты должна нам помочь. Я знаю, что ты хочешь поступить правильно. Мы можем её остановить. Мы можем остановить их обоих.

Она сделала шаг в мою сторону, пока я силилась сесть. Она опустилась на корточки, балансируя на носках и глядя мне в глаза.

— Ничего я не должна, — она вновь встала, и моё сердце ухнуло в пятки. Она пересекла комнату, направляясь к бутылочке с хлороформом, и на мгновение я испугалась, что она ею воспользуется. Я никак не смогла бы её остановить.

Вместо этого она поставила ногу на нижнюю ступеньку. Затем повернулась и посмотрела на меня через плечо.

— Мой отец когда-то был хорошим человеком. Он лишь хотел обеспечить нормальную жизнь для меня и моей матери. Твой дед гордился бы им, если бы когда-либо потрудился его узнать, — она подняла подбородок, затем повернулась и пошла вверх по лестнице, забирая с собой лампу. — Теперь уже слишком поздно, — сказала она, когда свет исчез. Моя надежда потеряна.

Каждый день последних двух лет, должно быть, превратился в психологическую пытку для Papa. Такое чувство, будто нас захватил в заложники Каин. Травмированный Каин, которого собрали по кускам таким образом, которого Бог никогда не задумывал. Меня нервировало столь поразительное сходство Оноре с моим отцом. Для Papa, наверное, всё было в десять раз хуже.

Я повалилась на пол, чувствуя, как корабль покачивается на волнах. В темноте эти колебания казались более сильными и вызывали у меня тошноту. Papa застонал.

— Papa, лежи и не поднимай шума. Мы на корабле. Они не знают, что мы очнулись, — и вновь я попыталась оттолкнуться пятками, но не нашла на скользком полу никакой опоры, так что сдалась и осталась лежать неподвижно. — С тобой всё хорошо? — прошептала я.

— Я в норме, — сказал Papa, но его голос звучал слабо. — Ты знаешь, как долго мы находимся на этом корабле?

— Нет, — мы целиком и полностью находились во власти наших похитителей, даже если в броне мадам Буше и имелась трещинка. Сделать Джозефину нашим союзником будет непросто.

И теперь она находилась вне нашей досягаемости.

— Мег? — прошептал Papa в чернильной темноте. Мне хотелось бы потянуться к нему. Несмотря на нашу ссору, мне не нравилось ощущение разлуки.

— Что такое, Papa? — я закрыла глаза и позволила себе опустить голову на холодный металлический пол.

— Я так сильно сожалею обо всём, что случилось, — прошептал он, и его голос надломился. В моём горле встал ком. — Ты была права, осуждая меня. Я сам спровоцировал всё это и заслуживаю страданий. Но ты — нет.

— Ох, Papa, — мой голос сорвался, когда я произнесла его имя. — Ты же не знал.

— Но должен был знать. Чего я ожидал? Каждый день последних двух лет я думал о мальчике, очень похожем на Джорджи, но выросшем без отца. Теперь я вижу себя в Оноре, но эта ужасная маска искажает его. Теперь он монстр, в котором не осталось ничего человечного. Что это за жизнь? Это моя вина. Мне надо было жениться на Крессиде, даже если бы это погубило меня. Я хотел оставаться в неведении, потому что в то время ответственность за это не казалась моим бременем. Я не спрашивал. Я не хотел знать, и пока я не искал ответа, я мог притворяться, что на мне не лежит никакой ответственности. Тогда я не желал быть обременённым. Но теперь это моё бремя.