- Это нарисовала я, - вспомнила Эллисон, глядя на рыбу Эллисон с кудрявыми каштановыми волосами. - Мне было… девять? Восемь?

- Около того, - сказал Роланд. - Хотя мои волосы никогда не были такими длинными. Ты заставила меня выглядеть, как Бон Джови. Я имею в виду, если бы он был рыбой.

- Нет ничего плохого в том, чтобы выглядеть, как Бон Джови, - заметила она. Девушка добавила к рисунку то, как прошли годы, и дети вернулись домой и остались. У Оливера была светлая стрижка под горшок, поэтому Эллисон нарисовала его с рыбьим «горшком» на голове, а бисерные косички Кендры она сделала радужными полосками. Даже кот, Картофель О'Брайен, получил угощение от Фишпелло. Он, разумеется, был зубаткой полосатой.

- Ты похожа на себя, - заметил Роланд. - У тебя милые надутые рыбьи губы. - Он сгримасничал, передразнивая ее довольно полную нижнюю губу. МакКуин тоже был фанатом ее губ бантиком.

Эллисон наполовину рассмеялась, наполовину застонала.

- Я поверить не могу, что он еще на холодильнике. Такая глупость.

- Папа считал, что это самая милая вещь на свете. Он скучал по тебе, знаешь, - сказал Роланд. - Мы все по тебе скучали.

- Я тоже, - произнесла она тихо. - Не осознавала, насколько, пока не получила твое письмо.

- Мне давно следовало написать тебе, - заявил он. - Я иногда говорил о тебе с папой. Я спросил его, можно ли тебя искать. Он ответил, что, если бы ты этого хотела, то вернулась бы сама. Но ты не вернулась. Я говорил себе, что ты о нас забыла. Это лучше, чем думать, что ты меня ненавидела.

- Не двигайся, - сказала она.

- Что?

- Просто... стой там. - Эллисон вернулась в коридор, схватила сумку с крючка и вытащила фотографию, которую хранила больше тринадцати лет. Она принесла ее на кухню, где спиной к холодильнику стоял Роланд.

- Вот, - сообщила она, передавая ему фото. - Доказательство, что я никогда не забывала.

Он взял у нее фотографию и посмотрел на нее. Затем он повернулся и повесил ту на холодильник с помощью магнита. Затем мужчина вынул свой кошелек из заднего кармана и вытащил свою фотографию. Это была недостающая часть ее фото, оторванная часть. С помощью другого магнита он соединил две половины фотографии. Теперь фото было целым. Эллисон в руках Роланда, Роланд стоит рядом с Диконом, который стоит рядом с Торой, и все они держат бенгальские огни так, чтобы четыре горящих кончика стали одним целым.

- Ты дал мне это фото? - спросила Эллисон.

- Полагаю, ты действительно ничего не помнишь с того времени, - сказал он. - Ты была в больнице, и я хотел поговорить с тобой. Папа сказал нам, что ты едешь домой с тетей, когда тебя выписали, так что я знал, что, вероятно, это был мой последний шанс объясниться. Я дождался наступления темноты и пробрался к тебе.

Эллисон ошеломленно посмотрела на него

- Ты спала, - сказал он. - Так что неудивительно, что не помнишь этого. Но я все равно говорил с тобой очень долго. Вероятно, это было мое первое признание.

- Признание в чем?

- Я сказал... - Роланд сделал паузу. Его глаза потемнели. - Я сказал, что сожалею о том, что произошло между нами. Сказал, что хотел бы быть дома, чтобы мог помочь тебе, когда ты упала. Сказал, что надеюсь, что ты скоро вернешься к нам. Но если ты этого не сделаешь, я бы хотел, чтобы у тебя было наше фото, пока ты снова не вернешься домой.

Эллисон моргнула, и горячие слезы потекли по ее щекам.

- Мне было интересно, откуда это фото, - призналась она. - Я думала, отец положил его в мой чемодан.

- Мне хотелось, чтобы ты помнила нас, - сказал Роланд. – Нужно было дать тебе целое фото, но я тоже хотел помнить тебя. Монахи не носят кошельки, но эта фотография была у меня в молитвеннике до тех пор, пока я не ушел. - Он сделал паузу и, казалось, решал, должен ли сказать то, что сказал дальше: - Я молился за тебя.

- Ты молился? О чем ты молился? - спросила она, глубоко тронутая. Кто-нибудь еще молился за нее?

- Ничего особенного. Чтобы ты была счастлива. Чтобы ты была в порядке. Чтобы ты когда-нибудь приехала домой, - ответил он. - И вот ты приехала.

Она коснулась фотографии, где пересекались порванные швы. При виде двух половинок фотографии старая рана в ее сердце, та, что осталась, когда ее забрали, немного заныла, но это была хорошая боль, такая боль, которая означала, что рана заживала.

- Я останусь на ночь, - сказала она, улыбаясь сквозь слезы.

- Останешься?

- Почему бы и нет? - заявила она со вздохом. - Одна ночь не убьет меня.