– Благороднейшие римляне, приветствую вас, – сказал он.

– Ловко, клянусь Юпитером! Кто он такой? – спросил Друз.

– Жидовская собака по имени Санбаллат, поставщик армии. Живет в Риме и страшно богат – разбогател подрядами, которые он никогда не выполняет. Он обделывает свои дела тоньше, чем паук плетет паутину. Пойдем, клянусь поясом Венеры, и поймаем его!

Говоря это, Мессала встал и вместе с Друзом присоединился к толпе, собравшейся вокруг поставщика.

– На улице дошли до меня слухи, – начал он, вынимая свои таблички и раскладывая их с деловитой поспешностью на стол, – что во дворце крайне недовольны, что никто не принимает пари против Мессалы. Богам нужны, как известно, жертвы, и вот я пришел. Вы видите мой цвет? Приступим же прямо к делу. Сначала сколько против одного, а затем сумму. Что вы мне предложите?

Его смелость, по-видимому, удивила присутствующих.

– Торопитесь! – продолжал он. – У меня есть дело к консулу.

Эти слова произвели эффект.

– Два против одного! – воскликнули с полдюжины голосов.

– Что? – удивленно спросил поставщик. – Только два против одного – и это за римлянина!

– Ну, в таком случае три.

– Три, говорите вы, только три? Давайте четыре.

– Четыре! – сказал юнец, задетый насмешкой за живое.

– Пять, соглашайтесь на пять! – воскликнул тотчас же поставщик.

Глубокое молчание овладело всеми присутствующими.

– Консул – ваш и мой начальник – ждет меня.

Нерешительность показалась многим неловкой.

– Давайте пять, в честь Рима – пять!

Раздались громкие рукоплескания. Произошло общее движение, и появился сам Мессала.

– Пусть будет пять! – сказал он.

Санбаллат улыбнулся и приготовился записывать.

– Если кесарь умрет завтра, – сказал он, – то Рим не вполне осиротеет. Здесь имеется один вполне достойный заменить его. Не согласитесь ли вы на шесть?

Раздались еще бoлее громкие рукоплескания.

– Я согласен на шесть, – сказал Мессала. – Шесть против одного – разница между римлянином и евреем. Ну, теперь, когда она определена, назначай скорей сумму, а то консул пришлет за тобой и лишит меня пари.

Санбаллат записал и передал написанное Meccaле.

– Читай, читай! – закричали присутствующие.

И Мессала прочел:

Ни шума, ни движения, все словно оцепенели в той позе, в которой застало их чтение. Мессала глядел на меморандум, тогда как широко раскрытые глаза Санбаллата были устремлены на него. Мессала чувствовал на себе этот взор и спешил обдумать прочитанное. Так же недавно стоял он на этом самом месте и так же презрительно смотрел на своих соотечественников. Они не простят ему этого. Если он откажется подписать меморандум, то не сможет разыгрывать роль их героя. А подписать он не мог – у него не было и ста талантов, не было и пятой части этой суммы. В голове он чувствовал пустоту, уста его онемели, лицо побледнело. Наконец одна мысль явилась ему на помощь.

– Ты еврей, – сказал он, – откуда у тебя двадцать талантов? Покажи их.

– Вот, – сказал он, подавая Мессале бумагу.

– Читай, читай! – раздалось вокруг.

И снова Мессала читал:

Антиохия, 16 день Таммуза.

Предъявитель сего Санбаллат из Рима имеет в своем распоряжении пятьдесят талантов.

Симонид

– Пятьдесят талантов, пятьдесят талантов! – загудела толпа.

На выручку явился Друз.

– Клянусь Геркулесом! – закричал он. – Эта бумага лжет, и еврей обманщик. Кто, кроме кесаря, имеет в своем распоряжении пятьдесят талантов? Вон этого дерзкого белого!

Крик его был полон гнева, но Санбаллат продолжал сидеть, и только его улыбка становилась все насмешливее.

Наконец заговорил Мессала:

– Тише! Говорите один за другим, мои соотечественники, прошу вас во имя любви к нашему древнему Риму.

Время дало ему возможность собраться с мыслями, и, обращаясь к Санбаллату, он сказал:

– Ты, обрезанная собака! Я плачу шесть против одного. Не так ли?

– Совершенно верно, – последовал ответ.

– Так предоставь мне назначить сумму.

– Вполне согласен, если сумма будет не ничтожна, – отвечал Санбаллат.

– В таком случае пиши пять вместо двадцати.

– А ты имеешь эту сумму?

– Клянусь матерью богов, что на эту сумму я покажу тебе документы.

– С меня довольно и слова такого храброго римлянина. Но только сделай сумму четной, вместо пяти – шесть, и я запишу.

– Ну, пиши шесть.

И они обменялись расписками.

Вслед за тем Санбаллат встал и оглянулся вокруг себя с насмешливой улыбкой. Он как нельзя лучше знал тех людей, с которыми имел дело.

– Римляне, – сказал он, – предлагаю вам другое пари, если у вас достаточно смелости. Пять талантов против пяти, что белый победит. Я приглашаю всех вас.

Они снова были изумлены.

– Что? – воскликнул он громче. – Неужели завтра в цирке скажут, что собака-еврей являлся в залу дворца, полную римскими патрициями, в числе которых находился и потомок Цезаря, предлагая им пари на пять талантов, и у них недостало смелости принять его?

Эту колкость нельзя было стерпеть равнодушно.

– Довольно, дерзкий! – сказал Друз. – Напиши условие пари и положи бумагу на стол. Завтра утром, если мы найдем у тебя ту сумму, которой ты так безумно рискуешь, то я, Друз, обещаю тебе, что пари будет принято.

Санбаллат написал и, как всегда, невозмутимо сказал:

– Вот, Друз, я оставляю вам предложение. Когда оно будет подписано, принеси его мне во всякое время до начала бегов. Я буду находиться с консулом в ложе над Помпейскими воротами. Мир вам, мир всем!

Он поклонился и вышел, не обращая внимания на град насмешек, провожавших его.

За ночь слух о громадном пари облетел все улицы города и даже проник за его пределы. Бен-Гур, лежа около своей четверки, узнал, что Мессала рискнул всем своим состоянием.

Никогда он так сладко не засыпал.

Антиохийский цирк был устроен на правом берегу реки, почти напротив острова, и ничем не отличался от цирков того времени.

Собственно увеселения давались для публики, а стало быть, каждый мог наслаждаться ими; но как ни велики были размеры цирка, в данном случае народ так опасался не найти себе места, что накануне зрелища занял все свободные места вокруг цирка, где его временные палатки напоминали военный лагерь.

В полночь входы в цирк широко растворились, и чернь ворвалась, чтобы занять отведенные ей места, удалить с которых ее смогло бы только землетрясение или вооруженная сила. Люди провели ночь на лавках и даже утром закусывали там же. Они просидели до конца зрелища, столь же жадно упиваясь им, как и ожиданием его.

Избранная публика, имевшая заранее обеспеченные места, направилась в цирк в первом часу утра. Во втором часу эта публика, направлявшаяся из города к цирку, представляла собой непрерывный и бесчисленный поток.

Как только стрелка общественных солнечных часов в цитадели указала половину второго, легион в полном вооружении и с развернутыми знаменами стал спускаться с горы Сульпиус, а когда арьергард последней когорты исчез на мосту, Антиохия окончательно опустела и, невзирая на то, что цирк не мог вместить всех, в городе не осталось никого.

Значительная толпа на берегу реки смотрела на то, как с острова на правительственном катере переправлялся консул. Когда он высадился на берег, его встретил легион. Военный парад на момент отвлек внимание публики от цирка.

В третьем часу вся аудитория, если только это слово уместно здесь, была в сборе. Наконец, раздался звук труб, и моментально взоры более ста тысяч зрителей устремились к восточной части здания.

Стена в этом месте была прорезана широким сводообразным проходом, называемым Помпейскими воротами, над которым на возвышенной трибуне, убранной знаменами легиона, на почетном месте восседал консул. По обеим бокам прохода стена была разделена на стойла, защищенные с фронта массивными воротами, крепившимися к пилястрам и украшенными статуями. Над стойлами находился карниз с небольшой балюстрадой, по сторонам возвышались места, занятые пышно одетыми сановниками. Стена тянулась во всю ширину цирка и по обеим сторонам заканчивалась башнями, которые не только придавали грацию этому архитектурному произведению, но и служили опорой веларию – пурпурному навесу, протянутому между ними и защищавшему от солнца, что было донельзя приятно при все более и более усиливающейся жаре. Прямо внизу расстилалась арена – совершенно ровная, обширных размеров площадь, покрытая мелким белым песком. На ней и будут происходить все зрелища.