Писарь кончил и соскочил с рундука. Они пошли с барабанщиком к Театральной площади, и вот уже со стороны театра и костела послышался отдаленный треск барабанной дроби.
Солнце было еще низко, и длинные тени тянулись через весь базар. На работу было рано, а Елисей почти валился с ног. Домой он все же не пошел, решив до прихода симферопольской почты вздремнуть где-нибудь на сеновале в углу почтового двора. И, лежа на ворохе душистого сена, Елисей думал:
«Москва горела… Когда горела? При французе горела, в двенадцатом году, когда в Москву Наполеон приходил. Помнится, Павел Степанович на «Императрице Марии» рассказывал матросам, как пришел француз и привел с собой Двадцать народов — «двунадесять язык»; и Москва тогда сгорела, а русское царство устояло; и пуще прежнего пошла слава и сила русская».
Елисей уже почти засыпал, когда услышал за стеной, выходившей на Почтовую улицу, мерные удары о землю доброй тысячи солдатских ног. Голос запевалы был тонок и пронзителен, как звук корабельного горна:
От прадедовской науки,
От прапрадедов своих
Не отстали наши внуки —
То же сердце бьется в них.
И весь хор песельников залился вместе с запевалой:
И двадцать шло на нас народов,
Но Русь управилась с гостьми;
Их кровь замыла след походов,
Поля белелись их костьми.
Елисей почувствовал, что после всей этой сумбурной ночи в голове у него снова порядок.
— А был бы здоров наш батька Нахимов! — сказал Елисей, зарываясь в сено.
Угретый под раскаленными черепицами, Елисей заснул крепким сном без страхов и сновидений.