Николка хотел уже ползти обратно, когда заметил на прибрежном песке замшевый кисет с табаком и великолепную трубку в виде кабаньей головы, с толстым янтарным мундштуком.

«Подарю Кошке, а то тяте отдам, чтоб не больно дрался, когда вернусь», — решил Николка и засунул кисет вместе с трубкой за пазуху.

Мишук и Жора все это видели, лежа в кустах. Когда Николка вернулся, он шепнул им, что надо перебраться в другое место, а то как бы солдаты не обнаружили их по следу, оставленному Николкой на песке, и по примятому ивняку. И ребята стали ползком пробираться вглубь ивовых зарослей, в самую чащу, и там залегли, ожидая, что будет.

Они уже не могли видеть из своего укрытия солдат, вернувшихся на место, где было оставлено платье. Ребята только слышали голоса, которые становились все возбужденнее, переходя временами в громкий крик. Солдаты бегали по берегу, перекликаясь и переругиваясь, доказывая друг другу, что не здесь, а там скинули они с себя платье и что не тут ему надо быть, а вон за тем камнем. Но платья не было ни тут, ни там, ни за камнем, ни за деревом.

Всё громче кричали солдаты, всё яростней становилась их ругань, наконец раздался звук здоровенной оплеухи, от которой как будто даже эхо отдалось. Солдаты завыли и, сцепившись, покатились по земле.

Потом все стихло. Но прошло несколько минут, и солдаты снова схватились. И через некоторое время опять тихо. Ребята решили, что этак, с передышками, солдаты могут драться и до вечера. Николка подал знак, и все трое опять поползли, волоча с собой веревку, фонарь и мешок с сеном. Мальчики вскоре снова выбрались к речке и пошли долиной вверх по течению. Они шли молча, друг за другом, готовые при каком-нибудь новом подобном случае опять юркнуть в густые заросли ивняка.

Больше всего ребята боялись встречи с турками. Жоре было известно от деда, что на свете нет свирепее турка. И что турку нет большей радости, как смахнуть у греческого мальчика голову с плеч и отнести ее к паше.

Жора потрогал свою голову. Она была кругла, как арбуз, и Жора не хотел, чтобы она досталась турку. Мальчик зорко вглядывался, не мелькнет ли впереди турецкая феска, в виде красного конуса со срезанной вершиной. Но фесок нигде не было видно — ни впереди, ни по сторонам. И Жора наконец успокоился.

У деревни Чоргун ребята стали отходить от речки влево, чтобы выйти к Балаклаве со стороны Байдарской долины. Они шли широкой тропой, которая проходила через деревню Алсу. Ребята обошли деревню, снова вышли на тропу и на повороте у часовни, превращенной в караулку, увидели в двух шагах от себя турецких солдат, игравших в кости. Двери часовни были раскрыты настежь, и в глубине стояли лошади. Увидя это, Мишук и Николка остановились как вкопанные, а Жора снова потрогал свою голову.

Турки, занятые игрой, не обратили никакого внимания на появившихся из-за поворота мальчишек. Стучали кости, перемешиваясь в жестяной кружке, и взлетали кверху, подбрасываемые одним из солдат. Потом все бросались на землю, чтобы взглянуть, как упали кости и сколько на долю того либо другого солдата выпало очков.

Игра становилась все горячей. Всё громче стучали кости в кружке, всё выше взлетали они вверх, и солдаты бросались на них, как собаки на мясо. Ребята постояли немного и прошли мимо солдат, занятых в эту минуту подсчетом очков. Солдаты не оглянулись даже тогда, когда под ногой у Жоры треснул сучок.

Немалый крюк пришлось сделать ребятам, чтобы попасть в Балаклаву со стороны Байдар. И хорошо! А то не подумал бы кто-нибудь, что ребята пробираются в Балаклаву с русской стороны, из осажденного Севастополя. Попадись с этим к англичанам в лапы — затаскают по допросам, а потом в тюрьму посадят и в Туретчину увезут. Но Жора часто бывал в Балаклаве у деда и отлично знал обе дороги: и Байдарскую и Севастопольскую.

Только к вечеру вышли ребята к морю и пошли направо, берегом, по направлению к Балаклавской бухте. Но тут их ожидало последнее в этот день и самое сильное испытание.

Море было неспокойно и мутно, и над ним нависли темносерые тучи. Переменный ветер налетал порывами и взбалтывал море, как огромную лохань. Взлохмаченные волны с грохотом выплескивались на берег и, вынося туда крупную гальку, увлекали ее с собой обратно. Над волнами низко носились чайки и пронзительно кричали.

Уже видна была Балаклава — огоньки, лепившиеся по скалам и взгоркам. Ребята продрогли, и всем им хотелось есть. Жора зажмурил глаза и представил себе, как бывало растопит бабушка Елена печку, поджидая дедушку Христофора с морского лова. А дедушка причалит в бухте, и начнут они с Жорой таскать наверх корзины с рыбой. И какой только рыбы не было в корзинах! Кефаль, скумбрия, камбала, бычки, султанка… Нажарит бабушка Елена рыбы большую сковороду, с помидорами нажарит; а то другой раз напечет прямо на горячих угольях… Ух, и вкусно же!

— Stop![55] — раздался вдруг окрик, словно кнутом щелкнуло..

Ребята не могли сообразить, откуда появился он, этот английский солдат, закутанный в клетчатое одеяло. Точно из-под земли вырос.

Направо был утес, слева море, тропинка была узка, и дорога в Балаклаву… перерезана! Бежать в обратную сторону? Но у солдата в руках штуцер. Еще хлестнет, чего доброго, в кого-нибудь да уложит на месте.

Солдат лопотал что-то, тыча штуцером в мешок с сеном. И ребята вспомнили наказ Петра Кошки и поступили, как он их научил.

— Мэ-э!.. — протянул Николка и показал солдату веревку.

— Мэ-э?.. — протянул вопросительно солдат.

— Да-да! — стали кричать ребята, перебивая друг друга. — Коза у нас ушла… мэ-э!.. ищем козу, понимаешь? Гашка-Машка, да…

И чтобы солдату понятно стало, что это за козой ходили ребята, а не за чем другим, Мишук бросился на землю и умудрился почесать у себя левой ногой под самым ухом.

— Мэ-э! — кричал он при этом, подбрасывая ноги и головою дергая, как бы бодаясь.

Солдат расхохотался и ткнул Мишука прикладом.

Мишук поднялся с земли, потный от всего, что он только что проделал, а солдат все еще продолжал хохотать.

— Мэ-э! — кричал он, шагнув в сторону и пропуская ребят.

— Мэ-э! — отвечали ему ребята, пускаясь снова в дорогу.

И долго они так перекликались — ребята, вышедшие сухими из воды, и одураченный ими солдат. Ребята уже были у бухты, и бабушкин домик Жора различал на горе, а дурашный солдат все еще мекал по-козьему, совсем как заправская коза.

В городе повсюду в окнах горели огни. Над одним домом на плацу хлопал под ветром огромный флаг. У ворот был столб, выкрашенный в красный цвет, с железным кольцом, в которое вставлен был зажженный факел. По плацу провели старика, заросшего седой щетинистой бородой, и странно было ребятам видеть, как выбрасывает старик ногу и откидывает руку в сторону. Один Жора догадался, что это капитан Стаматин Елизар Николаич, которого он видел не раз, когда гостил у дедушки. Мишук и Николка о Стаматине слышали, но в лицо его не знали.

Вся бухта полна была вражеских кораблей. По набережной проходили воинские части. Даже рота турок прошла с барабанами и бубном. Но на ребят никто и не взглянул, и они беспрепятственно поднялись на гору и оказались у цели.

Крепчал ветер, гудело море, пошел дождь. Огонек горел внутри дома, подле которого остановились ребята. Они стояли все трое и жадно глядели в окошко просторной комнаты с большой русской печью.

На середину комнаты был выдвинут квадратный стол на толстых ножках, а за столом сидели два усача и, скинув куртки, играли в карты. На столе стояли бутылки, стаканы и лежала куча серебра. Поодаль на лавке сидела бабушка Елена и вязала чулок. Жора только открыл рот, чтобы крикнуть «Бабушка!», но Николка так стиснул ему руку, что Жора сразу опомнился.

«Надо стоять тихо и ждать», — решил Жора.

И все трое стояли тихо под дождем и ветром и ждали случая как-нибудь подать бабушке знак.

Но время шло, завывал ветер, а дождь уже лил ливмя, и ребята промокли до костей. И всё же они не могли оторваться от окошка, за которым было и светло и тепло, а два усача тасовали карты и сдавали их, поминутно подливая себе из горлатых бутылок.

— В трынку режутся, — решил Николка.

— Должно, в преферанец, — сказал Мишук, чувствуя, что ему раздирает рот от зевоты.

— И вовсе не в преферанец, — вмешался Жора. — В свист[56] играют. Деда мой говорил, что русские матросы — все в трынку; французы — чисто все в преферанец. А эти рыжие — они англичане, они — в свист. Как ошвартуется корабль английский, так матросы сразу все давай виску[57] хлестать и в свист резаться.

А дождь все лил, и бабушка сидела с чулком, и пики-козыри переходили у игроков из рук в руки. У ребят сверкало в глазах и в голове гудело от усталости, от дождя, которому не было конца-краю, и от «свиста», за который засели, может быть, на всю ночь эти два усача. Но вот один из них встал, налил полный стакан и залпом вкатил себе в глотку желтоватую жидкость. Потом подставил сумку и сгреб в нее со стола все серебро.

Тут встал и другой. Он растерянно поерошил у себя на голове волосы…

— Ага, продулся, гад! — шепнул злорадно Николка.

Ребята оживились и, вплотную приникнув к стеклу, не сводили глаз с усачей. А те натянули синие куртки с красными якорями на воротниках…

— Моряки, — шепнул Николка. — Наверно, откуда-нибудь из штаба.

— Из штаба, — согласился Мишук. — На постое живут у бабушки, а в штаб ходят на занятия.

Усачи тем временем стали надевать шинели, тоже синие и тоже с красными якорями.

— Уходят, — шепнул Мишук. — В штаб, видно, идут на дежурство.

— Сматывайся, братишки! — скомандовал Николка. — Сейчас выйдут.

Ребята бросились в угол двора и там спрятались за пустыми корзинами, в которых Христофор возил на базар рыбу.

— А мешок и веревка? — хватился Мишук. — Вот разини!

— Я сбегаю, — предложил Николка.

Но было уже поздно: дверь открылась, и усачи вышли на улицу. И вдруг один, споткнувшись о мешок с сеном, заорал, потом распахнул дверь и стал кричать на бабушку. Бабушка, выбежав на улицу, разводила руками, подняла с земли мешок и веревку, лепетала что-то, все оправдываясь: