Много месяцев спустя, когда она почувствовала первый трепет жизни в себе и ее руки полетели к животу, это понимание сосредоточилось в твердой, светлой точке внутри нее, как жемчужина. «Вот еще что‑то, что не могут Друджи», — подумала она тогда ожесточенно. И хотя Королева могла проникнуть в нее и украсть это ощущение трепета для себя, Мэб знала, что жемчужина внутри нее была только ее, и ничто из того, что Королева когда‑либо делала, не могло изменить этого.

И она знала, что никогда не сможет пересечь черные луга с пустыми руками. Ей нечем будет купить свободу себе и крошечной жизни внутри нее. Она размышляла о происхождение девочек‑матерей, которые были здесь до нее, и она пыталась представить, как они покидают Тэджбел, уходят, опорожненные, пустые, как яичная скорлупа, и просто не могла этого осознать.

Что случилось с ее собственной матерью и со всеми, кто был до нее?

Благодаря Михаю Мэб так и не узнала; именно из‑за него ее дочь не познала голода, и клетку и чудищ Друджей. По какой‑то, неведомой ей причине, он спас их. Поэтому, когда он выкрал Эсме, и Мэб разглядела сквозь воздушное окно шпили Тэджбела, ей вспомнилась та мука, что столько лет в юности переполняла ее, и она закричала. Наконец, когда она не могла больше кричать, женщина рухнула на ковер. Она видела младые руки и ноги, опоясанные синевой и слышала мысленно песню о созревших плодах. Она обхватила свой плоский живот, давно низвергшего драгоценную жемчужину, и представила, как нежную Эсме ведут к юноше, специально для нее откуда‑то выкраденного, чтобы она произвела на свет для Королевы еще одного огненно‑рыжего питомца, который никогда не познает человеческих рук.

— Это не то, что ты думаешь, — сказал Михай, но Мэб была в ловушке кошмаров и не могла мечтать об иной судьбе.