Глава 16

— Почта!

Джона поднял взгляд от своего планшета, чтобы в замешательстве посмотреть на сияющее лицо Уитни.

— Что, мне?

— Да, ты наконец получил письмо, — сказала она.

Они оба знали, что Джона никогда не получал писем, находясь в Ривербенде. Пока он часто сюда приезжал, с тех пор, как купил свой дом, у него не было причин перенаправлять свою почту в больницу. Мисс Шелби дала бы ему знать, если бы было что-то важное.

— Это странно. От кого оно?

Уитни опустила взгляд на конверт персикового цвета и пожала плечами.

— Адрес отправителя — Эшвилль. Кто-то по имени мисс Ванда Бишоп. Звучит знакомо?

Джона нахмурился, забирая у неё письмо.

— Ни капли. Может, она одна из старых маминых подруг. Я не узнаю. Спасибо, Уит.

— Не за что, парень. Дай мне знать, если получишь какие-нибудь сочные сплетни.

— Само собой, — ответил он, подмигнув, в то время как Уитни вышла из его комнаты и закрыла дверь.

Глядя на письмо, Джона отметил аккуратный, петельчатый почерк и синие чернила. Он поднёс конверт к носу и, кажется, уловил нотку цветочного парфюма. Он определённо не знал, кто такая мисс Ванда Бишоп, но она, похоже, очень пыталась сделать письмо дружелюбным на вид.

— Какого чёрта? — произнёс он вслух и сунул палец под угол запечатанной стороны конверта. Джона никогда не поймёт, кто эта загадочная женщина, пока не прочитает письмо. Во всяком случае, что худшее могло произойти?

Он открыл конверт одним движением пальца и достал несколько страниц скрученной бумаги, явно вырванной из блокнота на спирали. К сожалению, он прочитал обращение раньше, чем понял, что не только бумага не соответствует конверту, но и почерк не похож на почерк мисс Бишоп.

«Привет, сынок. Это твой папа».

Джона покачал головой, стряхивая собирающийся в голове ураган. Он не должен был это читать, но откуда он знал? А теперь не мог отвести взгляд. Он попался на крючок, как форель из реки, попав в руки профессионального рыболова. Он. Не мог. Отвести. Взгляд.

— Не читай... — прошипело ему спектральное изображение Онор. Джона знал, что она права. Прочитав слова Ангуса, он себя похоронит. Но он был загипнотизирован этими пятью маленькими словами. На почте из тюрьмы должен стоять штамп Исправительной колонии Западной Вирджинии, чтобы получатель знал, во что ввязывается. Очевидно, Ангус обошёл эту деталь.

Страшнее всего было то, что Ангус прислал письмо напрямую в Ривербенд. Он знал адрес Джона, потому что Джона жил в старом доме своей матери, но тот факт, что письмо пришло в больницу, означало только одно — Ангус следил за передвижениями своего сына. У Джона потемнело в глазах, осталась только узкая полоска света, сосредоточенная на этих словах, которые он прочитал снова.

«Привет, сынок. Это твой папа».

Не в силах остановиться, Джона читал дальше, сжимая письмо согнувшимися, одеревенелыми пальцами.

«Прости за все эти уловки. Я знал, что если ты получишь письмо из Хэзелтона, то никогда его не прочтёшь, так что я отправил его своей подруге Ванде и попросил вложить в один из её конвертов. Надеюсь, ты понимаешь. Мне нужно было дать тебе знать, что я думаю о тебе».

У Джона вырвался испуганный, разбитый всхлип.

«У меня всё идёт хорошо. Знаю, меня планировали отправить на тот свет, но, видишь ли, у меня есть план. Я здесь веду себя как идеальный гражданин, говорю им всем то, что они хотят услышать. Я раскаялся! Увидел ошибки в своих действиях! Даже нашёл Иисуса. Я признался во всех своих грехах и сказал, как мне жаль, а мне рассказали всё о прощении и жизни после смерти. К чёрту это, я ещё не закончил с этой жизнью! Но я сделаю то, что должен, чтобы получить пароль. Я ещё не слышал никакой шумихи об этом, но знаю, что в конец концов всё будет. Тюрьмы везде слишком переполнены. Через какое-то время всегда выгоняют тех, кто хорошо себя ведёт.

В любом случае, на самом деле я пишу для того, чтобы сказать, что прощаю тебя, сын. Я знаю, что ты не хотел сжигать мой дом. Я знаю, что ты не хотел, чтобы меня поймали, или чтобы у меня забрали моих девочек. Я просто хотел, чтобы ты знал, что я не держу обиду. Когда я выберусь отсюда, мы снова будем вместе. Ты и я, сынок».

То малое зрение, которое оставалось у Джона, начало исчезать, тьма стала туманной дымкой по краям, из воображаемых трещин в стенах появлялись щупальца. Сильно дрожа, Джона сжал письмо крепче, пока оно не начало рваться под его пальцами.

«Мы снова будем вместе».

Он представил красное, заплывшее лицо Ангуса, вспомнил, с какой грубостью мужчина хватал его и толкал, думал, как тот смотрел ему в глаза, когда был близок к убийству. В жилах Джона стыла кровь. Он не хотел больше видеть Ангуса. Этот мужчина должен был умереть в тюрьме уже тысячу раз.

«Ты и я, сынок».

Его сознание пробил пронзительный вой, который скакал по его мозгу, прежде чем Джона понял, что сам является источником этого звука. Он не мог снова встретиться с этим мужчиной. Джона упал на колени, уронив забытое письмо на пол. Он кричал.

Он кричал и кричал, пока что-то не вырвалось из его горла, и он больше не мог выдавить из сухих губ ни звука. И всё же, он продолжал жуткую, молчаливую пантомиму крика, пока полностью не отключился.

***

Зрение возвращалось к нему вспышками треугольников света, будто над головой медленно крутились лопасти вертолёта. Джона не мог найти смысл в этих вспышках, не в силах был сосредоточить взгляд. У него было ощущение, что он лежал ровно, но ещё каким-то образом двигался. Мимо его лица ритмично пролетали полоски, пока в итоге не превратились в потолочную плитку, затем во флюоресцентные лампы, затем в мутные лица.

Он пытался заговорить, но во рту было так сухо, будто дёсны и язык превратились в бесполезные куски плоти. Он не мог делать ничего, кроме как стонать. Где он? Он знал, что потерял сознание, но это не объясняло, почему его мозг одурманен и будто набит ватой.

Вокруг него бормотали голоса, но Джона пришлось сильно сосредоточиться, чтобы уловить смысл слов.

— ...начинает приходить в себя, доктор, — произнёс женский голос.

Все движения резко прекратились, и одно из размытых лиц стало намного ближе к нему, превращаясь в то, что он наконец смог различить. Кэллоуэй.

Джона знал, что никому в Ривербенде не разрешат навредить ему, но инстинктивная реакция на эту женщину у Джона всегда была невольной. Он начал суетиться, и напрасность этого заставила его понять, что он связан, скорее всего привязан ремнями к каталке, что объясняло движение потолка.

Лицо Кэллоуэй наклонилось ближе к нему, и Джона наконец смог различить её черты. Она пыталась одобряюще улыбнуться, её тонкие губы растянулись, открывая неестественно белые зубы, как у легендарного Чеширского кота. Её белые волосы были зачёсаны в крепкий хвост, что растягивало и искажало черты её лица, и казалось, будто её бледная кожа натянута на скелет.

Джона содрогнулся. Он снова попытался спросить, что происходит, но его язык торчал во рту как разбухшая колбаса и словно приклеился к нёбу. Джона ничего не мог сделать, кроме как лежать и слушать.

— А, вот и ты, — сказала доктор Кэллоуэй. — Боюсь, ты потерял сознание, а когда пришёл в себя, стал истеричным и грубо отбивался. Нам пришлось тебя успокоить, ради твоей же безопасности, как и указано в твоём распоряжении. Наверное, ты всё ещё чувствуешь эффект седативных лекарств.

Боже. Он должен был изменить своё распоряжение, исключая всех докторов, кроме Драри. Он не думал, что Кэллоуэй нарушит полномочия — в конце концов, ей нужно было сохранять лицензию — но это не значило, что её волнуют интересы Джона. Он перевёл взгляд на её лицо и расширил глаза, пытаясь передать своё здравие, хоть и не мог говорить.

— Меня беспокоит твоя реакция на письмо от отца...

Джона тревожно вдохнул.

— Да, мы нашли письмо, когда ты рухнул. Боюсь, когнитивная терапия просто не оказывает на тебя желаемого эффекта, особенно, раз ты отказался дополнить её лекарствами. Я знаю, что насильное успокоение лекарствами — это последнее, чего ты хочешь, но в свете этого открытия насчёт твоего отца, что-то нужно предпринять, пока никто не пострадал. С твоего разрешения, я хотела бы попробовать новый курс лечения — электросудорожную терапию.

Джона думал над этим, пока Кэллоуэй с ожиданием наблюдала. Джона раздумывал над ЭСТ в субъективном смысле — скорее в перспективе «когда-нибудь», а не «сделать это прямо сейчас» — но если это сможет прояснить его голову без лекарств, то стоило попробовать. В словах стервы был смысл; что-то нужно было сделать. Он кивнул ей и прохрипел тихое «да».

Джона понял, что каталка остановилась. Но он по-прежнему видел плитку на потолке и прямоугольные светильники. Давление на его пояснице исчезло, и окружающий мир снова пошатнулся. Его переместили на другую поверхность, всё ещё в лежачем положении.

— Хорошо, доктор Арнольд, принесите метогекситал, пожалуйста.

Джона нахмурился, насколько мог, потому что не узнавал имя доктора. Он думал, что знает всех психиатров Ривербенда. Тёплое, покалывающее ощущение охватило его руку и распространилось по плечу и остальному телу. Его веки стали тяжёлыми. Наблюдая, как на его лицо опускается пластмассовая маска, Джона подумал одну последнюю краткую мысль — он забыл, что эта процедура делается под анестезией.

Реальность исчезла, и Джона снова улетел. Его веки потяжелели. Он не хотел этого. Сон был его чистилищем; это был острый край пытки. Лица таились в тенях его сознания — Ангус, мать, безглазые девушки, даже сам Джона из детства. Его внутреннее зрение содрогалось и гремело, и лица медленно разбивались, кусочки перемещались и складывались в плохую имитацию Пикассо. Затем, он стал видеть только темноту.

***

Когда очнулся, Джона снова был в своей комнате. Голые стены успокаивали его гудящий мозг. Он чувствовал себя странно и легко, но не отстранённо, как обычно. Просто легко. Он моргнул сухими глазами, с собравшейся в уголках корочкой, пока не сосредоточился на фигуре, сидящей в углу комнаты. Доктор Драри.