Тонкий профиль

Несколько лет назад мне довелось побывать на земле древней Эллады, увидеть ее постоянно ясные небеса, прозрачную глубь Эгейского моря, памятники глубочайшей старины и услышать шумный говор, кипение толпы на веселых в ту пору, солнечных площадях беломраморных городов Греции.

Знаменитый Акрополь, мраморы Парфенона — желтые, обветренные, шероховатые, а не белые и гладкие, как почему-то представлялось ранее, те самые камни, с которых, быть может, Сократ задумчиво смотрел на залив и Гераклит размышлял над тем, что все в этом мире течет и меняется. Многие начала были заложены на этой земле — в области философии, литературы, архитектуры, театрального искусства и… древнего производства труб. Да, и труб!

…Мы поехали осматривать остатки Пеллы — столицы древней Македонии. О четвертом веке до нашей эры в этом дворце родился Александр Македонский.

Туристские автобусы останавливаются около легкого, из тонкой проволоки забора с деревянной калиткой. За калиткой — небольшой каменный домик музея, слева — убогие служебные строения, но зато за музеем — камни, остатки колонн, ступени и плиты, нагретые солнцем, чуть желтоватые от старости, те самые плиты, по которым ходили люди две тысячи триста лет назад! Удивительно долговечен камень, мрамор и обожженная глина!

Мы рассматривали уцелевшие основания древних бань и ванн из серого гранита и то, что было когда-то жилыми помещениями, дворцовыми залами, военными арсеналами. Но самое интересное — водопровод! Он был проложен между фундаментами древних зданий, составлен из толстых керамических труб темно-серого цвета с более светлыми, свинцовыми соединениями. Кое-где трубы обернуты прозрачной нейлоновой пленкой — это уже дар современной цивилизации, способствующий сохранению древней реликвии от губительных влияний дождя и ветра. Хотя, как видно, не столь уж губительных, ведь эти трубы на пять-шесть веков старше тех, о которых Маяковский писал:

Присев на корточки, я долго щупал эту древнюю, шершавую керамическую плоть. Она отзывалась на постукивание пальцем глуховатым, но приятным звоном.

Я подумал тогда о трубопрокатном заводе и представил себе мысленно рядом многих своих челябинских друзей — Усачева, Терехова, Чудновского, Осадчего. Современный специалист-трубник, будь он в эту минуту на развалинах Пеллы, смотрел бы, наверное, на эти трубы с таким же трепетным волнением, как антрополог смотрит на череп неандертальца.

Трубы. Как только они появились на свет, сразу же возник вопрос не только об их применении, но и об их цене, экономичности, а значит, их весе, прочности, толщине стенок, об их профиле, как говорят ныне трубопрокатчики. И неважно, что тогда, много веков назад, они были не чугунные и не стальные, не хромоникелевые, не электросварные, не цельнотянутые, а просто из обожженной глины. Проблема тонкого профиля труб уже родилась.

Тонким профилем как темой для исследования Терехов заинтересовался еще в первые годы своей работы на заводе. И не он один, а и Усачев, покойный Каган, сотрудники из центральной заводской лаборатории. Тонкий профиль позволял не только экономить металл. Вводя его, необходимо было увеличивать обжатие, то есть давление валков на трубу, а это значило увеличить и скорости прокатки. Так что новшество сулило двойную выгоду, столь заманчивую для производственников.

Однажды Терехов пришел к директору поговорить о тонком профиле. Осадчий был занят, куда-то торопился. Как обычно, в кабинете его находились люди — секретарь принесла на подпись бумаги, в кресле сидел Чудновский, просматривал какие-то материалы. То и дело звонил телефон.

— Чего тебе, Виктор Петрович? — сухо спросил Осадчий, взглянув на Терехова. — Пришел с идеей?

Он обладал удивительным умением как-то интуитивно угадывать просьбу или желание, с каким приходил к нему человек.

— А с какой? — в свою очередь спросил Терехов, раз уж директор угадал наполовину цель его прихода.

— Какой-нибудь такой, заковыристой? Чтобы всем нам хлопот прибавить. Угадал, наверное? — Осадчий подмигнул.

— С этой точки зрения — правильно, — Терехов невольно усмехнулся.

— Ну, тогда — тонкий профиль. А усмехаешься ты тоже правильно, — уже без улыбки добавил Осадчий. — Если пришел просить в трубопрокатном резервную линию для опытов, то зря. Мне уже намекал Усачев и другие. Не выйдет. Алексей Алексеевич, — он повернулся к Чудновскому, — разве можем мы сейчас этим заниматься?

Чудновский как-то неопределенно хмыкнул в ответ.

— А почему не можем? — спросил Терехов.

— Потому, — уже жестче отрезал Осадчий, — что завод не может распылять силы. Бить надо кулаком, а не растопыренными пальцами. Вы же знаете, мы там, в этом цехе, будем продолжать реконструкцию. С тем чтобы вслед за трубой "1020" дать трубу "1220". В ближайшее время.

— Действительно, Виктор Петрович, не очень-то это ко времени, — поддержал Чудновский. — Мы и так в цейтноте. Сейчас не до профилей.

Ссылка на первоочередность каких-то больших задач, отодвигающих в сторону все менее важное, всегда кажется сильным аргументом в споре. И Терехов как-то сник, хотя ощущения своей правоты не утерял.

— А если в цехе печной сварки? — он смотрел уже на Чудновского, ожидая от него поддержки.

— Да там, конечно, легче. Но, милый мой, вам ли говорить, ведь мы уже пробовали и раньше! — Чудновский вытянул руку, подсчитывая начал поочередно загибать пальцы: — Рвутся трубы — раз. Мнутся при ударах о рольганги — два. Частые трещины — три. Сминаются концы труб — четыре. Так?

— Да, так, — ответил Терехов.

Он это сам знал отлично. Когда на большой скорости раскаленная и еще мягкая труба мчится по рольгангам, от динамических ударов происходят разные неприятности.

— Вы же знаете, при опытах на тонком профиле нам приходилось не увеличивать, а даже уменьшать скорости на стане чуть ли не вдвое, — Чудновский загнул пятый палец.

— Все это правильно. Но надо искать, откуда эти неполадки, Алексей Алексеевич, как же иначе?

— Естественно. Будем искать, — как-то неопределенно заверил Чудновский. — Будем, не теряя чувства реальности, — добавил он.

— Вы затеяли этот разговор не вовремя, Виктор Петрович! — сказал Осадчий, и в голосе его уже слышалось легкое раздражение.

Понимал ли тогда Терехов позицию директора? Да, в какой-то мере понимал. Но, с другой стороны, сколько можно оттягивать опыты с тонким профилем, ведь страна теряет металл на каждой трубе!

Менее всего в ту минуту Терехов понимал Чудновского. Главный инженер — вот уж кто должен был решительно поддержать заводских экспериментаторов. И, словно бы уловив этот мысленный упрек, Чудновский произнес:

— Мы тут не можем работать по многопольной системе, милый мой. И так засеваем слишком широко, только пока не везде всходит.

Шуткой главный инженер явно поддержал грубоватый окрик директора.

"Как странно, — подумал Терехов, — два таких разных человека, различных по своим активным побуждениям, вдруг на чем-то сходятся в своих слабостях. Разве нельзя, — рассуждал он, — совместить во времени два наступательных направления? И большую трубу, и тонкий профиль? Можно. Только нужно желание".

Он хотел сказать об этом и директору, и главному инженеру. Хотел, но не сказал. Что-то дрогнуло в нем, обмякло, исчезли решимость и твердость, с которыми он вошел в кабинет. И еще эта спасительная для слабости поговорка о том, что плетью обуха не перешибешь. Она тоже пришла на ум. Потом Терехов долго не мог простить себе этой слабости и того, что промолчал, отступил, смиренно распрощавшись, ни с чем ушел из кабинета директора.

Но часто то, что не могут сделать слова и доводы, делает само время. Прошло полгода. И хотя в трубоэлектро-сварочном полным ходом шли работы по реконструкции и расширению цеха, сам Осадчий подписал приказ о возобновлении опытов по тонкому профилю труб. Сразу в двух цехах — в горячем, непрерывной печной сварки труб, и в трубоэлектросварочном.

"Экономичные трубы" — это ныне ходовой термин на заводе. Хотя, если подумать, в этих словах заложена некая смысловая нелепость. Как будто есть правомерность в существовании труб неэкономичных — тяжелых, громоздких, с большими допусками запаса прочности. Все трубы должны быть предельно экономичными.

Как-то Усачев показал мне снимок, похожий на рентгеновский, пластического удлинения трубы. Научно это называется: удлинение труб между клетями при редуцировании с натяжением. Постепенно, под давлением валков становятся тоньше стенки непрерывно двигающейся трубы. Но вот опасный момент — слишком велико натяжение, и на трубе образовалась "шейка". Она тянется, как ириска, если позволительно такое сравнение, тянется, тянется и… бац! Обрыв! Я видел на снимке ось этого обрыва. Его изломанную линию.

Всякий обрыв при экспериментировании означал для Усачева, мастеров, рабочих цеха новые опыты, новую установку контрольных приспособлений и контактных роликов измерительного прибора с подключенными к нему осциллографами. Но еще прежде, в лаборатории, проводится работа со специальным прибором, в который закладывается моделька трубы из прозрачного полиэтилена, и там, в приборе, с помощью светового фильтра можно наглядно увидеть, как распределяются по модели напряжения при сжатии трубы. Зная модуль перехода от полиэтилена к стали, нетрудно подсчитать аналогичные напряжения, возникающие в металле труб при обжатии и прокатке.

Тонкостенные трубы рвались на стане. Порою часто, порою не слишком часто, и это обнадеживало. Усачеву и его товарищам обязательно надо было найти, доискаться, почему они рвутся и как в производственных условиях избежать обрывов?