Новиков сказал мне:

— Мы остановились 22 декабря, под Новый год. А нормально поехали уже 12 февраля семьдесят третьего. Ровно пятьдесят дней! Уложились, черт побери! Скажи раньше, что так получится, сам не поверил бы!

Он сказал "нормально поехали". Это значит, пустили линию в эксплуатацию. Я обратил внимание на это гагаринское "поехали". Слово стало знаменитым и общеупотребительным на заводе. Быть может, в нем таился понятный всем знак сопричастности к высшим взлетам нашей техники?

Однако поздно вечером 31 декабря семьдесят второго года, в воскресенье, то есть только через одиннадцать дней после полной остановки линии, ни такого радостного настроения, ни спокойной уверенности в том, что срок завершающего этапа будет выдержан, у Новикова еще не было, да и не могло быть.

На этот день планировался второй и самый мощный взрыв на котловане демонтированного пресса-гиганта. В первую смену еще не успели все подготовить, управились только во вторую, ждали взрывников, а они не приехали.

Новиков решил позвонить в заводоуправление, главному инженеру, спросить, что делать.

Была уже половина пятого, над заводом сгущались ранние декабрьские сумерки. Внезапно пошел густой снег. Он валил крупными, пушистыми хлопьями, и от этого сумерки словно бы еще более усилились, а снег казался подсиненным, когда легким покровом ложился на заводском дворе.

В воскресный день, естественно, заводоуправление пустовало. Все отдыхали и готовились к бессонной новогодней ночи. Однако Терехов оказался у себя.

— Вы на заводе? — после того, как поздравил с наступающим, спросил Новиков с несколько наигранным удивлением, ибо такой же вопрос, с тем же основанием мог ему задать и Терехов.

— Причина одна, Петя, надо удостовериться, что все в порядке, а чарки мы еще успеем поднять. Как взрыв? — спросил Виктор Петрович.

— Мы готовы, а взрывников нет. Воскресенье. Боюсь, не приедут вовсе, — вздохнул Новиков.

— Думаешь, уже провожают старый год?

— А чего же? Некоторые начали уже в субботу.

— Да, я тебе скажу — новогодняя ситуация! — Терехов тоже вздохнул.

Оба помолчали. Новиков подумал о том, что Виктор Петрович может дать команду перенести взрыв на вторник, второе января. Но для цеха это будет означать потерю целых двух суток. И то, что представлялось бы возможным в любое иное время, сейчас урезало и без того предельно сжатый в пятьдесят дней срок. Новиков решил, что на это, если и последует такое предложение, он не согласится.

— Так как? — спросил Виктор Петрович.

— Надо звонить, добиваться, пусть разыщут взрывников в любом виде.

— В любом виде — не пойдет, да и что звонить, поеду сам, — принял решение Терехов. — Вы ждите, если найду хоть одну живую душу, привезу.

— Ждем.

Новиков звонил прямо с участка, а сейчас пошел к лифту в конце цеха, который поднимал на четвертый этаж, где располагались все цеховые управленческие службы. Поднялся, прошел по коридору, открыл дверь в кабинет начальника цеха. Сам Калинин, механик участка формовки Шаповалов, наладчик Журомский, сварщик Митя Арзамасцев и еще несколько человек находились здесь. Все ждали и решили пока не уезжать с завода.

Любое вынужденное ожидание — томительно. А уж в предновогодний вечер, всегда волнующий одним сознанием того, что год нелегкий, интересный, насыщенный событиями прошел и наступает новый, тоже со своими огорчениями и радостями, с исполнением или неисполнением желаний, планов, надежд, ждать особенно трудно.

Необычное это состояние, охватившее всех, кто сидел сейчас в кабинете Калинина, усиливала еще и тишина в конторе, непривычное безлюдье. Рабочие были только внизу, в пролетах действующей непрерывно линии "1220", там еще трудилась вторая смена, которая к одиннадцати вечера должна была уйти, уступив место ночной.

Чтобы как-то рассеять невольно накапливающееся раздражение, Калинин включил телевизор. Большой черный ящик стоял у окна, выходившего на заводской двор.

— Ага, заработал, Сергей Алексеевич, а я и не знал! — сказал Новиков, взглянув на приемник служебного и внутрицехового телевещания, который показывал только одну программу, а именно — программу выполнения производственного плана. На голубом экране обозначились очертания пролета формовки, рольганги, по которым катились трубы. Нажимая кнопки, на экран можно было вызвать любой участок трубоэлектросварочного.

Конечно, красиво и удобно, особенно это впечатляло гостей цеха, но видеть — этого начальнику цеха маловато. Телевизор пока не предоставлял возможности прямого вмешательства и еще более важного непосредственного общения с людьми. Правда, иногда выручала комбинация телевизора с телефоном, когда для того чтобы лишний раз спуститься в цех, уже просто не хватало времени.

Во всяком случае, по поводу неработавшего две недели телевизора в цехе не вывешивалась очередная "Тревога". А "Тревоги" — эти броские и требующие немедленного ответа сигналы-"молнии" — появлялись уже несколько раз по инициативе рабочих и штаба реконструкции. Поводов хватало: то в одном месте образовался узкий фронт работ — над каждым агрегатом висел кран, монтажникам негде было развернуться, то срывался график подводки трубопроводов к одному из прессов, то возникала проблема расширения помещения насосно-аккумуляторной станции.

В одном случае расширили фронт работ, в другом — добавили на участок сварщиков, в третьем — проявили изобретательность, самих удивившую, — умудрились загнать на станцию экскаватор "Беларусь", который копал фундаменты рядом с работающими агрегатами.

"Тревоги" чередовались с "молниями". "Молнии", писавшиеся большими красными буквами, объявляли благодарность тем, кто вел работу с опережением графика. "Молний" было больше.

— Ну как, Петр Федорович, "Тревогу" уже вывесил насчет взрывников? — спросил Калинин, когда Новиков пододвинул к себе стул и устроился у телевизора таким образом, чтобы видеть пролеты и свободно вытянуть ноги, уставшие за день беготни по цеху.

— Цель "Тревоги", чтобы ее почувствовали виноватые, а если они отсутствуют, то по кому же бить? — ответил Новиков.

— Все равно спрос с нас будет.

— Это уж точно.

— Ждать да догонять, хуже нет, — пробурчал Шаповалов.

— Что дома-то о нас подумают? — подхватил Журомский. — Спятили-де совсем мужики. Сейчас положено жен и детишек целовать, поздравлять с наступающим.

— Да не скули ты, ради бога, Геннадий Марьямович, родные нас как-нибудь поймут, а вот если план сорвем годовой — поймут ли нас в министерстве? — Калинин засмеялся, по не очень весело. Потом махнул рукой, как бы говоря, что уж лучше сейчас помолчать или касаться иных тем, чтобы не портить себе настроение.

Включили другой телевизор, передающий концерт из Москвы. Теперь можно было видеть и танцы на сцене Колонного зала Дома союзов, и движение труб по конвейеру сварки. Одновременно.

— Если б еще увидеть главного, как он взрывников ищет, совсем было бы интересно, — опять засмеялся Калинин.

— НТР в реальном виде обступает нас со всех сторон, — заметил Новиков и добавил: — Уж полночь близится, а взрывников все нет!

Но на его шутку никто не ответил улыбкой.

…Терехов привез взрывников только к десяти вечера. Даже и ругаться с ними уже не было времени. Тотчас все отправились на участок формовки, к прессу. Начали забуривать скважины, закладывать заряды. Все были так сердиты, что и разговаривать друг с другом не хотели. За работой в спешке не заметили, как время подкатило к двенадцати.

Кто-то спохватился, крикнул:

— Товарищи, через десять минут Новый год!

— Эх, не догадались бутылку шампанского захватить. Сейчас бы хватили холодненького!

— И покрепче можно было бы!

— В цехе-то? Не полагается!

— А Новый год тут на бетоне встречать полагается? Подкрановые балки обнимать?

— Ну и что! Въезжаешь в Новый год за работой. Значит, весь год все хорошо будет получаться. Примета есть.

— Иди ты со своими приметами.

Ровно в полночь, взглянув на часы, Калинин поднял руку и дал команду всем остановиться. Не сговариваясь, как-то так уж получилось, все трубосварщики потянулись и начальнику цеха, собрались вокруг него. Калинин поднял шапку над головой и произнес, пожалуй, самую короткую свою речь в цехе:

— С Новым годом, товарищи! С нашим новым цехом. Пусть все будет хорошо. И продолжим работу, ребята!

Взрыв подготовили к двум часам ночи. А около трех Новиков покинул цех. Трамваи не ходили, домой он шел пешком. К утру морозец — самый жесткий, хватал за щеки, за уши, но дышалось хорошо. Новиков смотрел на освещенные окна, не каждую ночь увидишь такое: чуть ли не из каждого гремела музыка, слышались песни.

До кинотеатра "Аврора", около которого он жил, ходьбы минут сорок, если не торопишься. Он и шагал, не торопясь, рассчитывая отоспаться утром, когда разойдутся гости.

Впервые так случилось — встречать Новый год в цехе. А что особенного? Не один он такой, работают ночные смены, люди трудятся там, где есть непрерывное производство, — на электростанциях, у домен, у мартенов. Усталость, которая разлилась по телу, и ощущение досады, что не посидел со своими за праздничным столом, — все это ерунда. Важно другое, чтобы всегда пребывала в душе радость от труда, от сознания, что сделано нечто действительно нужное и сделано хорошо. Важно, чтобы приходило почаще то теплое, почти физически ощутимое, весомое чувство удовлетворения, с которым сейчас шагал домой Новиков по своей улице Гагарина.