Глава третья

Резво идёт Орлик, сбивая копытами росу с нависшего над приозёрной тропинкой густого, высокого разнотравья. Изредка конь взмахнёт головой, стараясь откинуть на сторону закрывавшую глаза чёлку, беспрерывно прядая чуткими ушами. Слух у Орлика тонкий, острый, как у всякого доброго коня. Орлик за восемь вёрст слышит ворчание медведя, завывание волка, лай собаки. Стрекотание и пение птиц. Много слышит Орлик того, чего не дано слышать нашему человеческому уху.

Соболь впереди. То скроется в густом чапыжнике леса правее тропы, то вынырнет из осоки, бесконечной полосой протянувшейся по берегу озера. Выбежит на тропу, отряхнётся радугой брызг, глянет на хозяина и опять в осоку, пугать неоперившихся пискливых утят. Соболь, наверно, считает себя за главного в путешествии.

Гордо восседает на коне Четвёртый Харитон, положив левую руку с зажатыми в ней поводьями на луку седла. То глянет на проснувшийся лес, лениво лопочущий тёмнозелёной листвой, оглашённый птичьим щебетанием, то на озёрную гладь воды, скинувшую с себя с восходом солнца ночное туманное покрывало, то на небо — сине-сине-зелёное с золотистой тучкой, задержавшейся на горизонте, где-то далеко-далеко, может быть, над тем участком границы, куда держит путь вешневодец.

Думает?

Да, думает.

А как же не думать, коли он, вологжанин из колхоза «Вешние воды», через три месяца с оружием в руках то ли в парном наряде, то ли в одиночном дозоре от имени Родины, во имя Родины, именем Родины на вверенном ему участке будет принимать решения по охране государственной границы Союза Советских Социалистических Республик.

На какое-то мгновение Харитону представилась вся граница, что протянулась на шестьдесят тысяч с лишним километров вокруг нашего государства. Моря и океаны. Пески пустынь. Горы и горные хребты. Заснеженная тундра и льды Заполярья. Непроходимые леса и болота. Стужа и жара. Пыльные бури и проливные дожди. И нельзя ни на час, ни на минуту ни один километр, ни один метр этой границы оставить без острого глаза, без тонкого слуха, без сильного и мужественного, в совершенстве владеющего вверенным оружием и техникой, верного стража границ нашей Родины пограничника.

Есть о чём думать.

Как живые проходят в памяти перед Харитоном герои земляки. Вот он видит, как комсомолец двадцатых годов Андрей Коробицын, смертельно раненный, истекая кровью, ползёт на сближение с диверсантами, не прекращая бой… Защищая Родину от фашистов, комсомолец сороковых годов младший политрук Александр Панкратов грудью закрывает амбразуру вражеского дота и заставляет замолчать беспрерывно строчащий, сеющий смерть пулемёт противника… Видит, как на подступах к осаждённому фашистами Ленинграду тоже вологжанин Игорь Каберов в жестоком бою сбивает 26-й вражеский самолёт.

И видит Харитон, да-да, воочию видит, как десятки тысяч солдат вологжан громят врага под Москвой и Сталинградом, грудью защищают Севастополь, освобождают земли братских республик от фашистских захватчиков и входят в Берлин… И как широкоплечий, рослый солдат, держа в левой руке автомат, правой рукой размашисто крупными буквами пишет на стене рейхстага: «Иван Гаврилов. Из колхоза «Вешние воды»…

— Торопись, дружок! — прервав свои мысли, треплет Харитон рукой вспотевшую шею коня.

Налетевший тёплый ветер пошептался о чём-то в вершинах деревьев, пробежался рябью по озёрной глади воды и пошёл не торопясь тёмно-зелёными волнами по густой, высокой траве приозёрных лугов. Ветер обдал Харитона смолистым запахом елей и сосен, терпким запахом черёмухи и ольхи, ароматом купальниц и еле уловимой нежностью ночной дрёмы.

Харитон вздохнул полной грудью. Расправил плечи.

Дыши, солдат!

Набирай силы!

Помни запах родного края: лесов, полей, лугов, озёр, и рек.

Орлик тоже вдохнул несколько раз глубоко и, остановившись, заржал и долго стоял с поднятой головой и прислушиваясь, не отзовётся ли кто на клич из его табуна.

Соболь повернул морду навстречу ветру и водил носом, широко раскрыв мокрые ноздри.

Может быть, ветер по пути забежал в «Вешние воды» и принёс оттуда и этот аромат и знакомые запахи. Может быть. А что ему, ветру шалому?

— Торопись, торопись, дружок! — тронул с места Харитон Орлика и залился удалым посвистом…