— 18.4 — Бар \ Монолог Джо

Стерн рисовал круги.

«Подбадриваю, не помогает.

Нет смысла говорить голодному человеку, что он не голоден.

Вспышки и сирены, возможно, немного ослабли в его мозгу, но он по-прежнему ожидает следующего шквала огня. Он устал душой, это точно».

— Стерн?

— Я думаю, это потому, что он многому меня научил. И потом, тот период в Смирне — Элени и Сиви, и чудесные времена, которые у нас были до… И Эгейское море. И я был тогда молод, и я был влюблён…

И всё вместе делало ощущения интенсивнее. Всё казалось яснее, чётче. Даже самые ерундовые события переживались всей душой.

— Ты о кошках?

— К примеру, да. Но потом начинаются перемены, и части перестают составлять целое… Как будто со стены осыпается мозаика. Мы с Элени отдаляемся друг от друга и видим ужасную боль в глазах другого, и ничего не можем с этим поделать. Мы оба беспомощны…

Элени ушла. И в Смирну пришла тьма, и массовые убийства, и Сиви съехал с катушек, и всё там для меня закончилось, и ничего не оставалось делать, кроме как продолжать жить.

— Н-нда, — сказал Джо. — А теперь весь мир — это смирна. Но ты не новичок в этой ночи, Стерн. Ты уже давно знаешь эту тьму.

Стерн смотрел на прилавок.

«Алло, центральная?», — подумал Джо, наблюдая за Стерном. Он ждал, и прошла долгая минута, прежде чем Стерн поднял глаза:

— Это правда. И иногда я могу оглянуться назад чуть отстранённо. В конце концов, жизнь всегда была почти такой же. Три тысячи лет назад на тех же самых берегах греки уже прошли через всё это, бушевали и плакали. А потом всё равно строили корабли, и отправляли их в плавания. По крайней мере, те, кто не заперся в клетке ужаса… В прошлом подобное происходило много-много раз. И много раз люди сидели, — вот так, как мы с тобой, — и один пытался увидеть страшное глазами Гомера, глазами эпоса, а другой пытался ему помочь.

Я знаю всё это, Джо, я знаю это. Просто порой бывает так…

Стерн медленно повернулся и посмотрел на Джо, и никогда еще Джо не видел таких усталых глаз.

— …просто иногда я не могу чувствовать равновесие, Джо. Слишком темно вокруг. И я просто не могу больше притворяться, что выход есть.

Это конец, Джо, ты понимаешь? Я оглядываюсь назад и не вижу, что сделанное мной хоть что-то значит…

«Слишком близко, — подумал Джо, — мы подошли слишком близко, чересчур. Отпустим чутка».

— Ну, я знаю, я чувствую это в тебе. Ты слишком долго жил в бешеном темпе новейшей истории. Большинство людей проводит свою жизнь в других эпохах, бормочет, что «раньше было лучше». Животные консервативны, и мы предпочитаем делать всё так, как делали это в прошлый раз; потому что в таком случае больше шансов не накосячить. И я понимаю, что ты имеешь в виду, — застой, — и парадокс насилия, растущего из невинности, из песчаных замков.

Да, пророки углубляются в детство расы и превращают воспоминания в видения будущего, представляя публике прекрасный порядок воображаемого Эдемского сада.

И философы такие же сволочи.

У нас, похоже, вошло в привычку слишком много рыться в голове, не прислушиваясь к отголоскам извне и играя с идеями, как дети с игрушечной пирамидкой. Попробуйте это колечко, или другое, а если белое не идёт, попробуйте чорное; и если Бог не будет делать эту работу, попробуйте Гитлера и Сталина.

Слова, Стерн. Это просто слова.

Как будто, дав чему-то имя, мы дали ему место и поместили его в это место. Как будто повторение заклинаний может освободить нас. Как будто мы имеем дело не с людьми, с идеями…

Вот настоящая проблема, не так ли, Стерн? С идеями-то легче иметь дело, чем с живыми людьми, потому что идеи — это слова, их можно пронумеровать, определить и переработать по своему вкусу, назначить цвета и игровое значение, — пешка-ферзь, — и убрать в ящички.

Итак, мы имеем дело с идеями и притворяемся, что имеем дело с чем-то реальным. А Ленин-мумия, и Гитлер-будущая мумия тысячелетнего Третьего Рейха, — если Гитлер победит, — оба-два… под пирамидами черепов.

Резня, вот так сюрприз сюрпризов! на пути к замку из песка.

Н-нда. Мне нужно ещё выпить. Арабконьяк! бармен.

И поскольку люди такие, какие есть, мы выбираем путь игры с идеями, строительными блоками наших пирамид. Они так хороши для возведения нашей собственной Вавилонской башни! Чистые и простые линии, логически, — упорядоченным образом, — идущие вверх…

Причина, Стерн? Логика? Прикоснитесь к человеческой душе в любом месте, которое имеет для неё значение, и вы знаете, насколько разумный ответ ожидать. Крик! — вот то, что вы получаете, крик отчаяния и надежды.

Но мы притворяемся и делаем вид, что можем громоздить идеи одну на другую.

И люди убивают людей ради… Ради чего, Стерн?

— Джо, я…

— Нет, подожди, Стерн. Я проделал долгий путь, чтобы, смакуя запахи трущоб, выпить с другом немного лампового топлива. Долгий путь во времени и в пространстве, так что ты не жди, что я легко тебя отпущу. Я здесь, я настоящий, и тебе придётся иметь дело со мной. Со мной, Стерн.

Джо держал Стерна за руку и улыбался.

«Попался», — подумал Джо.

— И вот мы здесь; бар — лучшее место, чтобы расшевелить душу в тёмные часы войны. Мы вдвоем сидим недалеко от Нила и сокрушаемся о вечно говняном положении дел. Проходят века, вокруг всё меняется, и в тоже время — ничего не меняется в человеке. У древних египтян было что, тридцать династий примерно? И конец каждой из них — это конец эпохи. И каждый раз кто-то сидел над рюмкой и размышлял о постоянстве, о спирали истории.

Джо оглядел комнату, поморщился.

— Простой бар.

За исключением зеркала.

Думаю, я выпью ещё один бокал, даже если ты пока не готов. Но почему ты улыбаешься, Стерн? Потому что мы сидим здесь уже четыре или пять тысяч лет? И почему эта улыбка уступает место смеху?

Джо указал на зеркало.

— И что мы только что видели в этом старом фильме?…

Мы начали с голого пола в баре, потом добрались до морских пейзажей и до Гомера. А это привело нас к ковру в Смирне. И Элени, и Сиви…

Я имею в виду, Боже мой, Стерн, что это за история века, которую ты рассказываешь мне сегодня? Морфий, самоубийство, алкоголь, убийства, отчаяние, безумие… Что это? Что за история, ради всего святого?

Стерн улыбался своей странной улыбкой, лицо его выражало смирение.

— Возможно, ты видишь это яснее, чем я, Джо.

— Да ты хоть представляешь, что ты дал людям, просто будучи тем, кто ты есть? Помнишь слова Сиви в ту ужасную ночь в Смирне? Когда он бредил?

— Нет.

— Найди Стерна, — сказал он. Позови Стерна, — вот что твердил Сиви, сходя с ума. Вот к чему он тянулся по пути вниз. К тебе, Стерн, и разве ты не знаешь этого, чувак? Разве не знаешь, что ты всегда был нужен многим-многим людям?