— 23.1 — Эхо Нила

Фонарь на углу пустого сейчас Каирского перекрёстка. Доносится бой далёких башенных часов. Час ночи.

Проходит пять минут, и проездом под светом фонаря грохочет маленький старомодный фургончик; его кремовые бока недавно окрашены, никаких надписей. Фургон вздрагивает и останавливается возле тянущейся вдоль квартала неосвещённой колоннады. Двигатель фургона продолжает работать. В тени колоннады прячутся закрытые магазины и маленький человечек. Человечек выныривает из тени и, открыв переднюю дверь, проскальзывает в фургон. Садится, поддёрнув брюки и смотрит на водителя.

Блетчли, держа обе руки на руле, кивает:

— Добрый вечер.

— Как скажете, — отвечает Джо.

Вспыхнула спичка, освещая салон за их спинами; это Джо закуривает сигарету.

— Там никого нет, — бормочет Блетчли.

— Теперь вижу, но я сделал это больше ради спокойствия вашего, — подпирающего колонны, — отряда. Во имя всего святого, за кого меня принимают? За головореза, вылезшего из катакомб, чтобы захватить Суэцкий канал? Я никогда не видел столь тщательно продуманных мер предосторожности.

— Времена сейчас опасные.

— Верю, и именно поэтому зажёг спичку. Чтобы ваша кавалерия увидела, что я не держу над вашей головой могильную плиту. Камень правосудия.

Блетчли громко фыркнул и запрокинул голову, издавая визгливый звук… Смех Блетчли, напомнил себе Джо. Адский смех Блетчли.

— Монастырский юмор, Джо?

Джо уставился на него.

— Ну, самое время — начать веселиться. Вообще-то, надо было успевать раньше, пока Лиффи был жив.

…хо-хо-хо… Юмор висельника, говоришь, Лиффи? Нет, я имею в виду нечто гораздо более Чорное, самое сердце черноты. Я адепт монастырского юмора, Лиффи, юмора безжалостного и беспощадного…

Как вы думаете, Блетчли? Будет ли такой юмор иметь успех в христианских провинциях или хорошие христиане, как немцы, предпочтут не слышать его, и не знать о таком? Предпочтут проигнорировать и притвориться, что этого просто не может быть. Что это просто отклонение? ваше и моё «ку-ку», я имею в виду.

Но мы могли бы посмеяться вместе с Лиффи, спеть и станцевать. Если бы он был жив. Весело шутить в пустых залах ожидания железнодорожных вокзалов. Или в концентрационном лагере? Шутки… Слишком чорные для добрых христиан? Или пусть нацисты убивают евреев? А если евреи — мы?

Блетчли внезапно рассердился.

— Джо, всё вышло не совсем так, как я планировал.

— Не совсем? Ох, я очень рад это слышать, мистер Блетчли. Мне бы не хотелось думать, что такое было спланировано. Потому что если бы это было так, это могло бы означать только то, что Бог последние десять или двадцать тысяч лет обретается в другой части Вселенной, подальше от чад своих. А не тратит всё своё время на размышления о великом размахе дел человеческих.

— Поговорим об этом позже, — сердито сказал Блетчли.

Он переключил передачи, и фургон рванулся вперёд.

Они остановились на пирсе у Нила. Вокруг был складской район, пустынные улицы и приземистые здания без окон. Вместо фонарей — свет луны.

Блетчли выключил двигатель, достал носовой платок и принялся вытирать кожу вокруг глазницы.

— Минутку, — отвернувшись, пробормотал он.

— Должно быть, сложновато водить машину с одним глазом.

— Есть такое.

— Но как вам это вообще удаётся?

Блетчли глянул на Джо и отвернулся.

— «Человек такая скотинка — ко всему привыкаешь». Расстояния определять паршиво. Пытаешься найти какой-то смысл в плоской картине. Это сложно, особенно когда дело доходит до внезапно появляющихся перед тобой людей. Можно запомнить улицу, здания, но нельзя запомнить людей. Их слишком много. И в любом случае, они постоянно меняют свои размеры и форму.

Блетчли убрал платок, потом посмотрел на Джо и отвёл взгляд.

— Давайте выйдем.

Блетчли вылез из фургона и прошёл несколько футов по пирсу. Остановился, глядя на Нил. Джо заметил, что Блетчли очень тихо закрыл за собой дверцу фургона.

Они стояли бок о бок. Джо бросил в Нил горелую спичку.

— Вы придержали дверцу. Зачем?

Блетчли пошевелился.

— Что? О, автоматически.

Джо кивнул. Он обернулся к тёмным зданиям и пустым улицам и принялся тихонько насвистывать.

— Это подходящее место, чтобы привести человека «прогуляться по доске». Но, конечно, вы привели меня сюда не для этого, надеюсь… Мы побудем здесь? Я бы хотел присесть. Устал очень.

— Располагайтесь.

Джо покряхтел и, свесив ноги, присел на край пирса. Блетчли сел рядом и достал из кармана фляжку. Выпил, сглотнул, вытер уголок рта рукой и протянул фляжку Джо.

— Бренди.

— Спасибо.

Джо сделал глоток, кашлянул, сделал ещё один.

— Бренди, как хорошо! для разнообразия. Я не жалуюсь на арабский «коньяк», не подумайте. Как говорят бедуины: «В песчаную бурю любой оазис покажется раем». Но «бренд» не дерёт глотку. Скользит гладко, как тропинка в полях Ирландии. Или как фелукка, кружащая по Нилу.

Видите, вон там?

Он снова выпил и вернул фляжку Блетчли, который поставил её между ними.

— И опять ясная ночь, — сказал Джо. — Ахмад находил забавным то, что я упоминаю погоду. «Здесь всегда одно и то же», — говорил он.

Блетчли смотрел прямо перед собой. Внезапно, словно что-то смахивая, он провёл рукой по лицу.

— Сначала я расскажу вам важные детали, — сказал он.

Джо кивнул, потом вдруг подался вперёд.

— Вы в порядке? — спросил Блетчли.

— Да. Измучен, вот и всё. Устал, до самых глубин души.

Блетчли взглянул на Джо и тихим голосом сказал:

— Сегодня вечером вы улетаете в Англию. Там вас посадят на другой самолёт, в Канаду. А когда вы доберетесь до Канады, то исчезнете. Но есть одно условие.

— Следовало ожидать, — сказал Джо. — Мир таков, каков есть. Так какое условие?

Блетчли смотрел прямо перед собой.

— Вы мертвы. А.О.Гульбенкян мёртв, а это означает, что агент, использовавший этот псевдоним, мёртв.

Джо нащупал сигарету.

— Навсегда, — добавил Блетчли, — официально и неофициально. Дело Стерна коснулось не только «жуков-плавунцов» и Монастыря, но потревожило и Лондон. Так что иначе никак.

У Джо задрожали руки. Он сжал их коленями и уставился на воду.

— И как я умер?

— В огне. Произошёл пожар.

— О.

Блетчли полез во внутренний карман пиджака и вытащил несколько листов бумаги. Он передал их Джо. Света Луны хватало, чтобы разобрать слова.

В верхней части первого листа были напечатаны название и адрес Каирского информационного агентства.

Ниже шёл текст:

«В коптском квартале Старого Каира вспыхнул пожар, уничтоживший обветшалый отель „Вавилон“. Пожарный инспектор предполагает, что очаг возгорания находился в захламленном дворике позади отеля, где, как сообщили соседи, портье недавно заимел привычку жечь ночами костёр; вместе с единственным, за последние несколько недель, постояльцем.

Дворик был усыпан старыми газетами и другим легковоспламеняющимся хламом. Видимо, искра от костра заставила хлам тлеть. А когда портье и его гость удалились, огонь вспыхнул и незадолго до рассвета сжёг „Вавилон“ дотла.

К счастью, расположенные рядом здания не пострадали. Тревогу подняла встревоженная соседка, которая в течение последних тридцати лет каждое утро встаёт ещё до света, чтобы отправиться на поиски свежих цыплят, которых жарит и продаёт по адресу: Старый Каир, улица Лепсия, 28.

В огне погибло двое — портье и единственный постоялец отеля.

Портье, давний служащий отеля и проницательный наблюдатель Каирской общественной жизни, был известен как „Ахмад-поэт“. Известность его не простиралась дальше маленькой улочки, именуемой в просторечии „улица Клапсиус“. Улица эта — всего лишь тупик, короткая прогулка в никуда. И всё же, это также место, где значительная часть мужского населения Каира девятнадцатого века проводила время долгих ленивых часов сиесты. Социальная значимость поэта Ахмада была результатом его вдумчивого, многолетнего изучения сцены Каира. Поднимаясь на крышу отеля, портье посвящал этому занятию каждый субботний вечер. Там, в темноте, он изучал город через подзорную трубу. А с помощью извлекаемой из мятого тромбона меланхолической музыки, медитировал.

Этот поэт, Ахмад-младший, был преданным последователем Ахмада-па в идеалистическом политическом движении, которое в своё время бесстрашно отстаивало социальный прогресс.

И хотя Ахмад-младший последние десятилетия пребывал в уединении, раскладывая пасьянсы или слушая записи оперных арий,[79] в Каирском обществе он когда-то пользовался репутацией дико харизматичной фигуры; и как декоратор интерьеров, и как озорной гуляка и, не побоимся сказать, денди.

Поэт запомнился кайренам как капитан Каирской гоночной команды драгоманов, победившей британский флот перед Первой мировой войной. Поразительный, незабываемый подвиг.

Кроме того, на рубеже веков Ахмад-поэт первым представил Каиру гоночный трехколёсный велосипед.

К сожалению, вероятно именно любовь Ахмада-поэта к воспоминаниям о замечательных подвигах и былой славе, — в виде старых газетных статей, — заставила отель так быстро воспламениться. Эти воспоминания вспыхнули ярким факелом, и поглотили ветхое строение.

Соседи рассказали нашему корреспонденту, что над огнём пожара поднимался столб чистейшего белого дыма, словно сердца кардиналов в кои-то веки сделали единодушный выбор.

Мало что известно о другой жертве, одиноком госте отеля. Благодаря информации, регулярно поступающей на всех иностранцев в местные полицейские участки, он идентифицирован как путешествующий коммерсант армянского происхождения, торговец коптскими артефактами по имени А. О. Гульбенкян, у которого имелись вставные зубы.

Анонимная группа активистов-общественников, называющих себя друзьями Ахмада, оранизовала подписку, чтобы обеспечить своему некогда известному лидеру надлежащие похороны и полное поминальное обслуживание.

Бывшая танцорка животом, — изумительно вкусных жареных цыплят которой можно отведать по адресу: ул. Лепсия, 28, — взяла на себя обязанности координатора и секретаря-казначея этой анонимной группы».