— Ну, не совсем так прямо, — отвечал Сергей Николаевич.

— Да разве они не понимают! Писатель хочет посмотреть труд этих несчастных. Зачем? Ради праздного любопытства? Конечно, писать будет. А если правду всю описать, как она есть, так бумага не выдержит… крови и слез.

Молча, оглушенно слушал Сергеев-Ценский и потом спросил:

— Что же мне делать? Я должен, обязан видеть этот подземный ад.

— Попробую помочь вам. Тут у меня приятель инженером работает на шахте, я вас познакомлю, а он, думаю, сможет вам устроить свидание с добровольными каторжанами.

Инженер был молодой славный малый из русских. Оказалось, что он читал кое-что Сергеева-Ценского и рад познакомиться с писателем. С большим трудом выхлопотал он разрешение Сергееву-Ценскому побывать только один день на шахте «Наклонная Софья».

О том, какое впечатление произвел на писателя труд шахтеров на донбасских шахтах, принадлежавших в то время иностранным компаниям, Сергеев-Ценский написал в романе «Наклонная Елена». Сергей Николаевич был на шахте всего несколько часов, но зоркий глаз его сумел увидеть, а память зафиксировать типичные картины каторжного подземного труда.

Поднявшись на-гора, Сергей Николаевич пешком исходил всю Макеевку, побывал в лачугах, в которых обитали семьи шахтеров, — этого ему уж никто не мог запретить, — заглянул даже на городское кладбище; до поздней ночи беседовал со своим новым знакомым — горным инженером; слушал его похожий на обвинительную речь рассказ о жутких делах иностранных компаний. Уже тогда у писателя мелькнула мысль: «В своем романе я заставлю инженера произнести такую речь в суде».

Из Макеевки Сергей Николаевич поехал в другой шахтерский город — Юзовку (ныне Донецк). Встречался и там с шахтерами, видел их жизнь, и хотелось кричать на весь мир: «Что же вы делаете с человеком?! Вы, сильные мира сего!..»

В Алушту писатель вернулся довольный поездкой: нужного материала для романа собрал достаточно, казалось, садись и пиши. Начало романа шло легко: за неделю он написал около пятидесяти страниц. И вдруг материал стал «сопротивляться», «на дыбы полез». И не в частных деталях, а в общих вопросах положения рабочих.

Пришлось, как говорится, поставить запятую и снова ехать собирать необходимые данные, выяснять и уточнять; но уже не в Макеевку и Юзовку, а в Ростов и Екатеринослав (Днепропетровск). Только после новых поездок «Наклонная Елена» была закончена; в свет появилась она в трех первых книгах журнала «Русская мысль» за 1914 год.

История создания «Наклонной Елены» поражает нас, как поражала и современников. Однажды М. Горький сказал Ценскому:

— Давно уже догадывался я, что вы — горный инженер, ведь так?

— Совсем не так! И почему вы пришли к выводу, что я горняк? — удивился Сергей Николаевич.

— А как же вы, не будучи горным инженером, могли написать «Наклонную Елену»? — в свою очередь, удивленно спросил Горький.

Действительно, Сергеев-Ценский так нарисовал картины шахтерского быта и труда, как мог сделать лишь человек, который все это знает не со стороны, а «изнутри».

О чем бы ни писал Ценский, он поражает глубиной знания вопроса. Автору этих строк не раз приходилось слышать, когда одни читатели утверждали, что Ценский был русским военным моряком и командовал не то крейсером, не то миноносцем (иначе бы он не мог написать ни «Севастопольской страды», ни «Утреннего взрыва»), другие «авторитетно заявляли», что Ценский в прошлом полковник генерального штаба царской армии (не больше и не меньше, иначе как он мог написать все военные романы, входящие в эпопею «Преображение России»?). А на самом деле Сергею Николаевичу за три с половиной года службы в царской армии (в 1896, в 1905 и в 1914 годах) так и не удалось «подняться» выше зауряд-прапорщика пехоты.

И еще об одной особенности творчества Ценского нужно сказать, рассматривая историю написания «Наклонной Елены». В 1913 году Сергей Николаевич беседует с шахтерами, а раньше чем через год выходит в свет роман о жизни шахтеров. Такая «оперативность», современность и своевременность присущи были всем основным произведениям Ценского.

26 января 1914 года в большевистской газете «Путь правды» была опубликована статья Калинина (псевдоним К. С. Еремеева), в которой, в частности, говорилось: «Даже Сергеев-Ценский, один из бывших и, несомненно, наиболее талантливых декадентов, ныне определенно идет к реализму. Своеобразным жизнерадостным мироощущением проникнуты все его последние произведения». Это была в целом положительная оценка творчества писателя, сделанная со страниц дореволюционной «Правды». Но нельзя согласиться с попыткой К. С. Еремеева отнести Сергеева-Ценского к бывшим декадентам.

Творческий путь Сергеева-Ценского — это путь от критического реализма к реализму социалистическому. Об этом в свое время говорил и М. Горький, оценивая творчество писателя.

Опубликовав в 1914 году «Наклонную Елену», Сергей Николаевич начал работать над следующим романом эпопеи, продолжающим сюжетную линию шахтеров и главного героя — горного инженера Матийцева. В центре романа писатель ставил речь Матийцева в суде, которая прозвучала бы обвинительным актом против самодержавия.

Сергей Николаевич в этот год из Алушты не выезжал: сидел у себя на горе в полном одиночестве и, работая над романом «Суд», обдумывал одновременно будущие романы эпопеи. Он понимал, что новая революция надвигается с неотвратимостью; знал, что идущая гроза будет сильнее 1905 года; чувствовал паническую растерянность господствующих классов. В ужасе перед революцией они готовы пойти на все, только бы отвлечь, приостановить вооруженное выступление йарода.

Писалось плохо, томило ожидание чего-то такого, что опрокинет и разрушит все его творческие планы и замыслы. Никого не хотелось видеть, он предпочитал оставаться наедине со своими тяжелыми и беспокойными думами.

В январе 1914 года Ценский получил письмо от Горнфельда, который дружески журил его за то, что-де вот он снова спрятался в своей Алуште и не появляется в столицах, что многие литераторы хотят с ним познакомиться, что даже готовы приехать в Алушту.

Отвечая довольно уклончиво на это письмо, 8 января Сергей Николаевич писал: «…Я очень тяжел на подъем и вообще с огромным трудом знакомлюсь с кем бы то ни было, это уже природное у меня, — я и не борюсь с этим, бесполезно было бы, и «в гости» никогда не хожу, а у себя на даче так и не говорю даже ни с кем по целым месяцам и полугодьям…»

Словом, от гостей и знакомства он отказался. Что же касается «не говорю даже ни с кем по целым… полугодьям», то имеется в виду вся вторая половина 1913 года, когда Сергей Николаевич работал над «Наклонной Еленой». Не выезжал он из Алушты и в последующие полгода, пока не грянула первая империалистическая война.

Опять на зауряд-прапорщика Сергеева надели военную шинель. «Не знаю, придется ли мне быть в бою, но ничего против этого не имею», — писал Сергеев-Ценский Горнфельду 28 июня 1914 года.

Но ему был чужд ура-патриотический или шовинистический угар, охвативший в самом начале войны часть русского общества.

Сергей Николаевич отлично понимал преступный характер войны, бессмысленной и жестокой, несущей неимоверные страдания трудовому народу. Он, восхищавшийся подвигами героев Отечественной войны 1812 года, легендарным мужеством севастопольских богатырей Нахимова и Корнилова, не мог без возмущения читать военные телеграммы с фронта империалистической бойни.

Он ходил по Севастополю, внимательно всматривался в лицо этого славного русского города, пытаясь разглядеть события и атмосферу другой войны, оставившей свои несмываемые следы здесь, на Историческом бульваре и на Малаховом кургане, под Инкерманом и на Альме. Из детских лет выплывали героические эпизоды, рассказанные отцом, и было до боли досадно, что не прочитал он тех «скучных» книг из отцовской библиотеки, в которых повествовалось о храбрых защитниках Севастополя.

Уже тогда у него появилась первая мысль написать роман о героях Севастополя. Но мысль эту заглушал грохот орудий не прошлой, а настоящей войны. Сергей Николаевич вовсе не брался за перо, придерживаясь древнего изречения: когда говорят пушки, музы молчат. Лишь память его впитывала в себя все, что творилось вокруг, укрепляя ненависть к войне.

В Севастополе совсем случайно Ценский встретился с одним из главных виновников войны и бедствий народа — с Николаем Вторым, из-за которого в 1911 году писателю пришлось бежать из Крыма. Теперь прапорщик Сергеев со своими солдатами должен был охранять жизнь «его величества» в военном карауле, выставленном на севастопольском вокзале. В тот же день произошла неожиданная встреча Сергея Николаевича со Скитальцем, который в своих воспоминаниях рассказывает о ней так:

«Как-то по весне в холодный ветреный день я приехал на деревенских лошадях из Байдар в Севастополь. Около вокзала слез, отпустил экипаж и зашел в вокзальный буфет обогреться и перекусить с дороги. В буфете в этот час не было ни души. Я стоял у стойки, озябший, в дорожном мужицком чапане, и выбирал закуски. Вдруг с перрона вошел красивый стройный офицер в блестящей новенькой форме.

— Ба-а-а! — сказал он знакомым голосом.

Я едва узнал Ценского: буйные кудри были снесены под гребенку, усы подстрижены и закручены. На руках — белые перчатки.

— Что за превращение?

— Призвали, брат; ведь я прапорщик запаса… Вот сейчас встречаю царский поезд! Царь в Крым едет! Хочешь, покажу тебе царя?

Я был утомлен, голоден и торопился в город. Кроме того, Николая Второго я не забыл, до этого видел на близком расстоянии. Теперь отказался смотреть во второй раз. Поговорив с минутку, мы расстались».