Чувством национальной гордости проникнуто все творчество писателя. Прочтите стихотворение «Скала Шаляпина». Русский гений, поющий над морем на крутой скале, ночью, в канун Октября, встает былинным великаном.
Быть может, волжскую кручину
Хотел он морю передать, —
К нему лицом он пел «Лучину»,
Так пел, как мог лишь он певать.
Тоску народную по свету,
По лучшей доле на земле
Вложил Шаляпин в песню эту
В ту ночь пред морем на скале.
И будто понимало море,
Внизу приглушенно шурша,
Как изнывала в русском горе
Большая русская душа.
…
А на скале, как на эстраде,
Все так же к морю обратясь,
Шаляпин пел не скуки ради,
А будто бы заре молясь.
Он пел о том, что «Жил когда-то
Король, — при нем была блоха…»
И жутко было от раскатов
Могучих взрывов «Ха-ха-ха!..»
Могло и море слышать, — плохи
Еще дела людей нагих.
Король был снят, — остались блохи
В кафтанах бархатных своих.
Поэт знает, что победа трудящихся добыта в кровавой борьбе. Но гем и дороже она, эта победа.
Какой бы ни была багровой,
Заря пришла!.. Сияй, заря!
Завоеванья Октября
В жизнь проводи рукой суровой.
Жизнь наша, время великих свершений требует сильных людей, и «не годится тот, кто хилый, для исполинского труда».
Поэт видит мощный луч Октября, светящий над всей планетой; народ наш открыл новую эру в истории человечества. И Ценский гордится этим.
Но все и вся преодолев, —
Разруху дикую и голод, —
И слабых стон, и сильных гнев, —
Наш новый строй, хотя и молод,
Однако людям древних стран
Он указал дорогу к свету…
Как современник и боец, Ценский хочет идти бок о бок с молодыми строителями новой жизни, волнением которой он охвачен по-юношески горячо; его сердцу знакомы и тревоги и радости грядущего, завтрашний день Отчизны, в величие и торжество которого он так верит. Вера в светлое будущее рождается в нем из веры в неистребимую силу и гений своего народа, который выстоял перед многими ураганами истории, одолел всех врагов, пришедших с мечом на его землю.
Народ-силач отбросил их ораву,
Идет, как шел, к намеченной мечте.
И пусть оттуда, изо мглы тумана,
Ему грозят кровавою войной, —
Земля, которая не меньше океана,
С ним встанет рядом на последний бой!
Этот внутренний пламень, жар души, как говорил сам поэт, страстная прямота русского характера видны в каждой строке его лучших стихов. Какой чистотою чувств и цельностью характера звучат похожие на девиз строки:
Так живи, чтоб жалости
Не возбудить ни в ком.
Чтобы приступ усталости
Был тебе не знаком.
Чтоб подальше, сторонкою
Обошла тебя хворь.
Песню петь — только звонкую,
Спорить — яростно спорь.
Закали себя смолоду
И не прячься ты в тень,
Если даже от голоду
Туго стянешь ремень…
В этих словах, упругих, простых и точных, — весь Сергеев-Ценский, художник и гражданин. Он понимал, что стихи его не понравятся стилягам от поэзии, что в лучшем случае их сочтут старомодными. 3 января 1953 года он записал в «Дневнике поэта»:
Ты думаешь, что рифмовать строку
И рвать ее в клочки — поэзия? Напрасно!
Поэзия не то… Есть «Слово о полку» —
Лет восемьсот живет, и как оно прекрасно!
Поэзия — в чем ум и глубина,
Чем восторгаются, что мощно всех волнует.
Что просветляет жизнь, как солнца луч, до дна,
А у тебя она и не ночует!
Вспомним, когда-то Маяковский говорил о своей поэзии:
Знаю,
лирик
скривится горько,
Критик
ринется
хлыстиком выстегать:
— А где ж душа?!
Да это ж —
риторика!
Поэзия где ж?
Одна публицистика!!
О таких критиках Сергей Николаевич писал в «Дневнике поэта»:
«Тащить и не пущать» — твое предназначенье,
Но почему ж ты в критики попал?
Тебе бы дать шинель, свисток, вооруженье,
А критика — совсем не твой квартал.
Белинский критик был! Он понимал искусство!
Он соплеменник был всем истинным творцам.
И светлый ум имел, и сколько было чувства!
Ты ж… не Белинский, нет, — сознайся в этом сам.
Эти строки относятся к 1953 году. А 10 августа 1955 года он опять возвращается к той, по словам Е. Петрова, грубой и вульгарной критике, которая только портила художнику жизнь. В «Дневнике поэта» мы находим восемь строк:
Если ты атлет, то гири поднимай,
Если ты бегун, то бегай без оглядки,
Если ты вратарь, мячи не пропускай,
Если ты влюблен, люби во все лопатки;
Ну, а если книг читать ты не привык,
Если пить и жрать — одна твоя отрада,
То какого ж черта, скажем напрямик,
Учишь ты меня, как мне писать их надо.
Как писатель, он знал себе цену и шел в литературе своей дорогой. Он не мог покривить душой ни в своем творчестве, ни в жизни: за это его любили и уважали. Очень справедливы его слова о себе самом, датированные 25 мая 1954 года:
Ни из кого и никогда
Не создавал себе кумира,
Спины не гнул пред сильным мира
И дня не прожил без труда.
Когда наши недруги за рубежом на всех перекрестках шумели о «свободе творчества», о том, что якобы советские писатели лишены такой свободы, Сергей Николаевич записал в «Дневник поэта»:
Я свободней себя никого не видал,
Никогда не сидел под замком,
И цепей я не рвал: не слыхал я о том,
Кто бы в цепи меня заковал!
Вон орел надо мною кружит в вышине,
Смотрит, жив ли, кто песней богат…
Жив пока еще, жив! Вольно дышится мне!
Шлю привет тебе, младший мой брат!
В «Дневнике поэта» много веселого народного юмора («Рецепт долголетия»), немало и злых сатирических строк:
С детства его захвалили,
С детства его заласкали,
И молодой его силе
Ношу тяжелую дали.
Ношу он тотчас же скинул,
Точно его оскорбили;
Где-то бесследно он сгинул,
Да и о нем позабыли.
В своей пейзажной лирике Сергей Николаевич остается певцом Крыма, который он искренне любил всю жизнь. Недаром же он писал в канун своего 80-летия:
Полвека море вижу я
И каждый день я вижу горы,
И, речи их в себе тая,
Веду я с ними разговоры.
Здесь, на границе двух стихий,
Какое вечное движение,
И звуков, рвущихся в стихи,
И мыслей бурное цветенье.
И в то же время здесь отстой
Всего, что пережито мною,
Такой насыщенно-густой,
Как воздух раннею весною.
Я здесь ношусь, а не бреду,
Свою я черпаю здесь силу,
И если я куда уйду
Отсюда, — только лишь в могилу!
Когда Сергею Николаевичу случалось выезжать в Москву или в какой-нибудь другой город, он тосковал по Крыму. Так бывало с ним и до войны. А после войны привязанность к Крыму сказывалась еще острей. В марте 1946 года Ценские приезжали в Москву. Не мог Сергей Николаевич долго быть в столице: спешил на юг, напоминая Христине Михайловне то и дело:
— Там же сейчас весна, солнце, цветы!
И как только вернулся в Алушту, в первую же ночь написал стихотворение «Дома»:
Я дома, я дома, я дома вновь,
И горы со мной говорят,
И мне показало свой новый наряд
Море, — моя любовь!
Золотом крокусов склоны цветут
Там, и вон там, и тут!
Не колыхнется морская волна:
Блеск, синева, тишина!
Мир предо мною высок и широк,
Вечности поступь легка.
Гладит мне волосы, как ветерок,
Чья-то родная рука.
Нотной бумаги мне больше готовь!
Тихо поют, слышу я,
Горы, — мои великаны друзья,
Море, — моя любовь!
Море и горы своими картинами вечного и грандиозного давали ему вдохновение, силы, щедрые краски, а в дни неудач успокаивали.
На свет, на солнце, на простор
Иди, когда в тисках у горя, —
И высоте учись у гор,
А широте учись у моря.
Ты позабудешь с жизнью споры,
Благословляя бытие,
Когда поймешь, что море, горы
Лишь продолжение твое.
Лучшие стихи Сергеева-Ценского написаны в пушкинско-некрасовских традициях. В таких стихах присутствует человек, потому что судьба человека всегда была, есть и будет главной заботой писателя.
Журавли летят над Черным морем, —
Крик весны уносят в бесконечье…
Эх, нельзя ли вас навьючить горем, —
Унесли бы горе человечье!
Заклубилось горе за морями,
Выползая из тугой кошницы,
Не цветет там небо янтарями,
А висят пожаров багряницы.
Лили кровь, да не залили кровью;
Слезы льют, да не зальют слезами;
Горе видит, — не ведет и бровью,
А в крови-слезах все тонут сами.
Журавли — апреля колокольцы!
Вы там были, — сверху вам виднее, —
Где сплелось людское горе в кольца,
Где оно теперь всего чернее.
Что ни день летите косяками…
Изорвали б в клочья злое горе,
Пронесли б его под облаками
Да с размаху бросили бы в море!
Двадцать лет минуло с тех пор, как написано это стихотворение, но и сегодня оно кажется современным и актуальным.
Сергей Николаевич пользуется атрибутами так называемого классического русского стиха, не боясь быть «старомодным». Не гонится он за необыкновенной рифмой. Для него главное — мысль стиха. Без большой, глубокой мысли нет поэзии, а есть стихоплетство, этакий словесный флирт, говорил Ценский.
Надо полагать, что когда-нибудь лучшие страницы из «Дневника поэта», а также стихи 30-х годов Сергея Николаевича Сергеева-Ценского станут достоянием широких читательских кругов.
Говорят, нет худа без добра, но все-таки это худо для нашей литературы, что в течение почти пяти лет крупнейший советский прозаик расходовал силы и талант не по прямому назначению, забросив работу над большими произведениями прозы.
И, конечно, отрадно, что в 1950 году Сергей Николаевич возобновил прерванную работу над эпопеей «Преображение России». Летом 1952 года он записал в «Дневнике поэта»:
Ничего… Не все ж одни удачи…
Слишком жизнь тогда легка была бы.
Не к лицу нам жалобы да плачи:
Не настолько мы с тобою слабы!
Погрустим слегка, да перестанем.
Жить, так жить… Печалиться успеем.
Подтянувшись, соколами глянем,
Да работу новую затеем!
«Новая работа» в то время шла полным ходом. Сергей Николаевич писал вторую часть «Пристава Дерябина» и вторую часть «Преображения человека» — «Суд». Почти одновременно он работал над романом «Утренний взрыв», первая половина которого печаталась в журнале «Октябрь» в 1955 году. Публикование его совпало с 80-летием со дня рождения С. Н. Сергеева-Ценского, широко отмеченным советской общественностью. Правительство наградило писателя орденом Ленина. Военные моряки преподнесли ему в дар адмиральский кортик. А Сергей Николаевич «и в восемьдесят лет остался телом прям и юн душою». Он по-прежнему продолжал работать над «Преображением России», рассчитывая закончить эпопею к своему 85-летию.