«— А с красным флагом впереди толпы вы могли бы идти?

— Конечно, могла бы! Отчего же нет», — решительно отвечает Надя.

Художник пытается представить Надю впереди революционного народа, с красным флагом. Демонстрация рабочих, и впереди — Надя. А что, если попробовать? На муштабеле закреплен красный шарф. И вот Надя — с импровизированным флагом в руках. Получается живописно. Надя уже видит новую картину и высказывает догадку: «Рабочая демонстрация». Да, она высказала то, что зрело у художника.

Так родился великолепный замысел, воплощение которого в конкретные художественные образы давалось нелегко.

Ценский показал творческий процесс художника от зарождения замысла до окончательного его исполнения.

«Демонстрация» — это было всего лишь начало. Война приостановила работу над картиной: она как бы парализовала художника. Он видел, что разрушения и убийства творят «люди, претендующие на звание культурнейших людей на земле и украшающие себя за явный вандализм почетными «железными крестами»… Нужно ли после этого то искусство, которому я отдал всю свою жизнь? Нет, не нужно!»

К такому выводу Сыромолотов пришел после долгих и тягостных размышлений. Он остановился на лозунге: когда говорят пушки, музы должны молчать. (Как и Ценский в годы первой мировой войны.) Думая о начатой картине «Демонстрация», он так рассуждал: «…Война, которая началась, это ни больше, ни меньше, как акт самоубийства, то есть самоуничтожения общечеловеческой культуры… Разрушенный Реймский собор, сожженная библиотека в Лувене и прочее и прочее — это только проявление самоубийства, не говоря об уничтоженных культурных городах, о десятках, сотнях тысяч убитых, об изувеченных телах и душах, об ужасе младенцев, оставшихся без матерей и отцов… Что же можно сделать одному человеку, если на самоубийство решились народы? — спрашивал художник, не понимая, что не народы решились на самоубийство, а их преступные правительства. В этом была ошибка живописца, считавшего, что он один против войны. — Вот я один из своего угла трещу, как сверчок: «Вы видите эту толпу людей на моем холсте? Они идут безоружные против вооруженных. Это бессмертная человеческая мысль, поднявшаяся против дикой силы; это вдохновенный взрыв высокой человечности, и в этом взрыве нетленная красота!..Ведь это первый только акт картины, а второй — залп, еще залп, — и вся толпа демонстрантов побежит…»

Итак, Сыромолотов видит бессилие искусства перед дикой и жестокой силой войны. Тогда он еще не понимал, что вооруженному дикарю народ может противопоставить свою более грозную силу, что народ сильнее военных авантюристов и что искусство может и должно воодушевить, поднять массы на борьбу со злом. К такому выводу Сыромолотов придет гораздо позже. А пока «… это был первый случай в его живописи, — то есть жизни, — что она потускнела перед чем-то другим, несравненно более значительным, которое надвинулось неотразимо и от которого стало тесно душе».

Это была война. «Он всячески пытался убедить себя, что его «Демонстрация» важнее, чем начавшаяся война, однако не мог убедить, тем более, что ведь сам-то он не пошел бы с красным флагом впереди толпы рабочих под пули полицейских и вызванных в помощь им солдат». Такой шаг он считал бессмысленным самоубийством.

Сыромолотов — любимый герой Сергеева-Ценского. Над его образом писатель работал с особой тщательностью. Сыромолотов — это богатырь русского искусства. Ему было душно в Симферополе и во всем Крыму в тяжелые годы империалистической войны. Его тянет туда, где происходят главные события. В одной из тетрадей литературного архива Сергеева-Ценского есть такая запись: «А что если Сыромолотова-отца отправить на фронт, а 1а Верещагин, чтобы там на месте боев он написал картину схватки русских с немцами, — только большую картину, полную экспрессии, вроде «Битва при Ангиари» Монардо. Это было бы, вообще говоря, смело со всех точек зрения и в то же время последовательно в смысле обрисовки такого художника, как Сыромолотов. Он может погибнуть от мины или снаряда, но зато он завершится, закруглится. В «Лодзинском мешке» или в «Прасныше» это могло бы случиться. Кстати, там может оказаться и Надя Невредимова. Это значительно расширит тему эпопеи».

Действительно, сюжетный ход довольно увлекательный. Но через некоторое время в этой же тетради появляется решительная запись: «Сыромолотов на фронт не едет (подчеркнуто автором. — И. Ш.). Ему туда незачем ехать. Туда едет целый отряд художников-баталистов под предводительством Самокиша».

Сыромолотов едет в Петроград, туда, где решалась судьба России. Писатель видит, что главное в жизни и творчестве Сыромолотова не баталия, не изображение, пусть даже негативное, мировой бойни. Такой честный художник, как Сыромолотов, с его явно антивоенными демократическими взглядами, не мог воспевать преступную империалистическую войну. Вспомним в этой связи яркий исторический факт: прирожденный художник-баталист М. Б. Греков был участником первой мировой войны. Но о ней он не написал ни одной картины. Совесть художника и гражданина не позволила. Зато никто в изобразительном искусстве не воспел так героику гражданской войны, как это сделал в своих полотнах Греков. И Сыромолотов не мог бы поступить иначе. Ехать же ему на фронт лишь затем, чтобы погибнуть как Верещагин, было нелогично. Совершенно иную мысль несет в себе этот монументальный образ. Если Греков становится певцом героики гражданской войны, то Сыромолотов воспевает революцию. Вот что значит для художника служить народу.

Война вызвала большие перемены в отношении Сыромолотова к живописи, к жизни. На искусство он стал смотреть глубже. Он стал понимать, что в искусстве, как и в жизни, главное — человек. «Если раньше, до войны, Сыромолотов, солнцепоклонник, неослабно наблюдал игру света и теней и чередование красочных пятен, то теперь, в первые дни уже начавшейся войны, он вглядывался в людей».

Первой из таких людей была Надя Невредимова. Однажды он спросил у нее: что, по ее мнению, значительнее — война или революция? И Надя ответила, что, конечно, революция, так как она способна прекратить на земле войны. Сыромолотов, ненавидящий войну больше всего на свете, начинает пристальней всматриваться в «лицо» революции. Неожиданно для себя он находит, что революция — это «внутренняя война», достойная кисти художника, потому что цели ее священны и велики, она может принести людям не страдания, а счастье. Надя для него была первым героем этой «внутреннёй войны», потому что «впереди рабочих шла у него на холсте Надя, которую он знал. Она не была рабочей, она только поверила в то, что должна принести себя в жертву идее освобождения рабочих масс от власти капиталистов».

Идеи революции постепенно вытесняют в нем мысль о бессилии искусства, о беспомощной толпе. Народ — сила, осознать это художнику помогает Надя, та самая, в которой — будущее России. Надя горячо говорит о народе, идущем сомкнутым строем к дворцу царей. «…Кто посмеет в него стрелять? А разве он сам не научился стрелять на фронте?.. Без оружия он будет? А почему же именно без оружия? Разве в девятьсот пятом году осенью в Москве, в декабре народ не стрелял? Отлично стрелял!»

Так поворачивается новой стороной сюжет картины «Демонстрация». То, что художнику война помешала найти в Крыму, он нашел в Петрограде. Картина, приобретая большую конкретность — действие ее переносилось к Зимнему дворцу, — получала более глубокое идейное звучание. «Где же, как не во дворце, решался вопрос о том, быть или не быть войне?» — говорит писатель. Значит, художник нашел виновника войны. Так пусть найдет и накажет его народ, многострадальный, измученный войной и нуждой.

«Название дворца-то какое, а? Зимний! Ведь это символ, ни больше, ни меньше! Замороженная Россия и Зимний!.. И картина моя будет называться теперь не какая-то там «Демонстрация», — че-пу-ха! А иначе, иначе… Вот как: «Атака на самодержавие»! А? Как вам кажется, Надя?»

От мирной «Демонстрации» к решительной «Атаке на самодержавие» — вот развитие творческой мысли художника. В картине должны действовать две силы: новая, будущая, утверждающая себя революционная Россия и старая, уходящая с исторической сцены николаевская монархия. Между ними непримиримое противоречие, столкновение не на жизнь, а на смерть. Первую силу символизирует народная масса, рабочие под красным знаменем. Символ второй — жандармы.

Сыромолотов искал такую «модель» долго, пока не вспомнил Дерябина, которого когда-то видел в Симферополе. Оказалось, что Дерябин «пошел в гору» и уже возглавляет столичную полицию. Дерябин согласился позировать художнику, да еще на коне. Он не знал, конечно, для какой картины он понадобился. Сыромолотов с натуры списал его. Но здесь мы видим Сыромолотова не слепым копиистом фактов, а настоящим творцом-реалистом, поборником яркого, сильного образа и глубокой идеи.

«А почему же вот это именно лицо? — рассуждает художник. — А почему вот эта фигура? Потому только, что под рукой не было более подходящих?.. А ты поищи-ка! Не будь свистуном, которому все равно, кого писать, лишь бы белых мест на холсте не оставалось. Встань-ка из-за мольберта да поищи хорошенько!.. Иванов для своего «Явления Христа народу» в Палестину поехал, а ты хотя бы около себя людей посмотрел… В конце концов это и называется искать…»

Сыромолотов «нашел» не только Дерябина, он нашел колоритные образы рабочих, при этом не воспользовался первыми попавшимися натурщиками, а поехал на завод, да еще на самый революционный, Путиловский, и познакомился с рабочими-большевиками Иваном Семеновичем, Катей и их товарищами. Знакомство это было полезным для художника не только тем, что он получил нужную ему для картины «модель». Но главное заключалось в том, что встречи и беседы Сыромолотова с революционными рабочими помогли ему лучше понять жизнь, происходящие события, то есть беседы и встречи оказались большой школой политического воспитания. Путиловцы естественно и просто вошли в его жизнь, стали вмешиваться в его творческий процесс, если можно считать таким вмешательством их дельные и мудрые советы, разговоры об искусстве, о роли художника в обществе. И Сыромолотов не воспринимал это как покушение на его «свободу творчества», которой он так дорожил и гордился. «Совершенно новым для него было это чувство ответственности, полной несвободы своей в той области, которая, казалось бы, навсегда, до самой смерти, представлялась ему заманчиво свободной».