Где-то там, далеко-далеко, она услышала звук, который, как ей казалось, уже никогда не услышит.

- Ты это слышишь? - спросила Элли.

- Нет, а что там?

- Бог смеется надо мной.

Элли открыла глаза.

Затем встала.

Она подтолкнула стул под дверную ручку.

Кайри уже лежала на кровати с распущенными волосами. Она была воплощением красоты и невинности. И Элли хотела ее. Хотела ее так, как никогда в жизни не хотела женщину. Но она не была женщиной. Пока нет. Она была девушкой, целомудренной и чистой, и она никогда даже не целовалась. Жажда быть первой на губах Кайри была физически осязаема. Элли хотелось, чтобы ее руки первыми коснулись тела Кайри. Но еще больше ей хотелось снова почувствовать то, что она чувствовала в те ночи с Кингсли, в те ночи, когда он позволял ей причинять ему боль, доминировать над ним, использовать его. Ей нужно было снова почувствовать эту силу.

Она должна владеть этой девушкой, телом и душой. Через два года Кайри примет свои последние обеты. Через два года ее прекрасные длинные волосы будут острижены под корень. Через два года дверь в жизнь Кайри закроется, и ее больше никогда не откроют. Кайри больше не будет открыта.

У невинности были свои достоинства, а у невежества ни одного. Позволить этой прекрасной девушке уйти из мира, даже не попробовав удовольствия, которое он предлагал, было больше, чем преступлением. Это был грех. Позор. И Элли не допустит этого.

- Ты молишься? - спросила Элли, увидев, что Кайри склонила голову. Лунный свет создавал нимб над ее волосами.

- Да. Молитва святого Августина. - Кайри подняла глаза на Элли и встретилась с ней взглядом в темноте. - Господь, дай мне целомудрие и воздержание...

Элли закончила молитву за нее.

- Только не сейчас.