Глава 34

Грэм

— Как прошла игра? — спрашивает мистер Конрад, прежде чем сделать большой глоток пива.

До сих пор нам удавалось избегать разговора о моей семье. Я благодарю свою счастливую звезду за это. У меня такое чувство, что Кеннеди прыгнет, чтобы спасти меня, прежде чем ее родители начнут копать слишком глубоко. Она защищает меня. Я к этому не привык.

— Мы выиграли. Если в эту пятницу мы обыграем «Окридж», тогда у нас будет шанс поехать на чемпионат штата, — объясняю я с волнением. Кеннеди наблюдает за мной через стол с огоньком в глазах, как будто я рассказываю самую интересную историю, которую она когда-либо слышала.

— «Окридж» серьезная команда и последние несколько лет они не проигрывали, верно?

— Думаю, мы сумеем выстоять против них. Их шортстоп⁸ пропустил сезон после того, как его поймали за вождение в нетрезвом виде. Он зверь на поле, но они отстранили его до конца сезона.

Миссис Конрад протягивает руку через стол, хватает миску с зелеными бобами, берет ложку и кладет их себе на тарелку.

— Ему повезло, что он никого не убил, иначе он бы гнил в тюрьме, — ее голос полон враждебности.

Кеннеди замечает мою реакцию на откровенное отвращение ее матери. Я чувствую ее напряжение, когда она переводит оценивающий взгляд с меня на маму. Она думает о той ночи. Это написано у нее на лице. Я знаю ее слишком хорошо, чтобы знать ход ее мыслей. Я мог бы легко убить ее той ночью, но она выжила – едва выжила.

— Детектив Джонсон звонил, чтобы поговорить с тобой. У них до сих пор нет никаких зацепок по расследованию. Он хочет еще раз поговорить с тобой, — мистер Конрад смотрит на Кеннеди, которая сохраняет спокойствие, стараясь ничего не выдать. — Я оставил тебе номер на стойке, милая.

— Что с того? — Кеннеди смотрит на своего отца, переводя настороженный взгляд со стола на нас.

— Ты что-нибудь помнишь о той ночи? — миссис Конрад повторяет вопрос мужа.

Кеннеди бросает вилку на тарелку.

— Нет, и я хотела бы забыть, что это случилось, если вы не против.

Ее родители смотрят друг на друга через стол с отчаянием в глазах. Они недовольны ее полным игнорированием этой ситуации.

— Не думаю, что это так просто, милая. Кто-то сбил тебя и оставил на грязной дороге... в одиночестве. — От слов мистера Конрада по моему телу пробегает ледяной холод.

Никто, кроме меня и Кеннеди, не знает, что произошло той ночью. Когда я слышу, как кто-то говорит о моей самой большой ошибке, мне становится только хуже. Вот почему я никогда не буду достаточно хорош для этой девушки, сколько бы времени ни прошло. Как только кто-то узнает, особенно ее семья, они навсегда выбросят меня из их жизни. Может быть, я этого заслуживаю. Я, конечно, не заслуживаю ее.

— Ты помнишь, что завтра у тебя прием у врача? Может быть, ты сможешь снять этот гипс, — миссис Конрад пытается поднять настроение без всякой решимости.

— Да, может быть, — выражение лица Кеннеди твердое, как гранит.

— Как только снимут гипс, начнете физиотерапию? — задаю этот вопрос любому, кто готов ответить.

— На это вся надежда. После нее, может быть, мы снова увидим, как она танцует, — миссис Конрад улыбается, восхищаясь талантом дочери и повторяя мои мысли и надежды на Кеннеди.

— Это займет много времени. — Кеннеди играет вилкой в куче зеленых бобов, которые больше не собирается есть. Я могу сказать, что новая реальность беспокоит ее. Девушка сидит на стуле напротив меня, стараясь не показывать слишком многого. Вижу, как гнев скапливается внутри нее, ожидая, когда она сдастся. У каждого есть свой предел прочности, и Кеннеди быстро приближается к своему.

Она резко отодвигает свой стул, заставляя остальных подскочить в ответ на неприятный звук ножек, скребущих по деревянному полу. Кеннеди убегает в свою комнату, хлопнув дверью и оставив меня с родителями, которые не сводят глаз с двери ее спальни.

Я встаю из-за стола, чтобы проверить ее, когда миссис Конрад нежно кладет свою руку на мою.

— Просто дай ей несколько минут, милый. Ты поймешь, что иногда ей просто нужно время, чтобы выпустить пар.

Я киваю в знак согласия, не желая нарушать ее инструкции и продолжаю молча есть, как мистер и миссис Конрад. Они не чувствуют необходимости заполнять тишину ненужной болтовней. Не уверенный в том, что делать, я просто смотрю в несуществующую черную дыру. Может она раскроется и поглотит меня целиком. Ничто из того, что я могу сказать Кеннеди, не облегчит эту ситуацию.

Когда мысленно возвращаюсь в ночь аварии, настойчивая потребность Кеннеди защитить меня становится особенно заметной. Я не заслуживаю, чтобы она защищала и лгала ради меня. Она лжет всем, кто ей дорог ради кого-то, кого едва знает. И я все еще не понимаю, почему она рискнула ради меня. Как такая девушка, как Кеннеди, может любить кого-то вроде меня? Она видит то, что никто никогда не видел и не удосужился увидеть. Во мне есть нечто большее, чем способность хорошо играть в бейсбол. Она видит человека, которым я способен быть, человека, которым я хочу быть для нее.

Когда я спрашиваю ее, Кеннеди всегда говорит, что верит, что есть что-то внутри меня, что мне стоит знать. Я в это не верю. Во мне нет ничего особенного. Если бы я не родился в королевской семье маленького города или если бы не играл в бейсбол, как будто мне уже платят за это, тогда во мне не было бы ничего. Я пуст без всего этого. Единственное хорошее, что у меня есть сейчас – это девушка, у которой я почти все отнял.

— Я пойду проверю, все ли с ней в порядке, — встаю я и жду, когда родители Кеннеди начнут протестовать. Они смотрят на меня одинаково. Это своего рода признание, но также и предупреждение. Почти такое же, как то, что дал мне ее отец днем раньше.

Войдя в спальню Кеннеди, нахожу ее сидящей на полу, прислонившуюся к кровати. Из ее глаз текут слезы, вызывая знакомую боль в груди. Девушка пытается скрыть их от меня, как только замечает, что я вхожу в ее комнату, закрывая дверь. Я смотрю вниз и вижу фотоальбом, лежащий у нее на коленях, и сажусь рядом с ней. Наши ноги соприкасаются, вызывая знакомую искру, пробивающуюся в том месте, где мы соприкасаемся. Я никогда не буду использовать ее для этого. Взяв фотоальбом с ее колен и положив его на свои, медленно просматриваю страницы, ожидая, что Кеннеди возразит, но она не делает этого. Она просто сидит рядом, позволяя мне заглянуть в ее мир.

Первая половина ее фотографий, когда ей три или четыре года. На Кеннеди эти отвратительно яркие красочные костюмы и трико на каждой фотографии. Единственное, что не меняется, когда она растет передо мной – это ее яркая улыбка, такая же, как сегодня. На каждой фотографии ее улыбка излучает блаженство. Вы можете прочитать ее мысли через ее улыбку, и каждая из них рассказывает одну и ту же историю. Танцы – это ее жизнь, единственная причина, по которой она просыпается утром. Это ее цель.

Я закрываю альбом, положив его рядом с собой. Медленно поворачиваюсь к ней лицом. Она все еще смотрит прямо перед собой в глубокой задумчивости.

— Кеннеди... Я... — я даже не могу подобрать нужных слов.

— Если ты скажешь, что сожалеешь, я надеру тебе задницу, — угрожает Кеннеди, прежде чем повернуться и посмотреть на меня, сгорбленного в поражении. Ее рука находит мою, сжимая ее в утешении. Мне даже не нужно ничего говорить, она точно понимает мои мысли.

— Это моя вина, Кен! Из-за меня на тебе этот гипс. Я заставляю тебя лгать своей семье, хотя на самом деле должен гнить в тюрьме, как сказала твоя мать. Кто-то вроде меня не заслуживает подобного отношения. — Я вырываю свою руку из ее, встаю и расхаживаю по комнате. Я оставляю след на ковре своей ходьбой туда-сюда. Кеннеди молча смотрит на меня. Она просто наблюдает за мной.

— Хватит извиняться! Это моя жизнь. Моя нога. Мое все. Ты не можешь решать, что мне с этим делать. Я приняла решение и не жалею об этом! — Она встает и садится на край кровати, все еще не сводя с меня глаз.

— К черту Кеннеди, прекрати это! Я причина, почему ты не можешь танцевать. Не забывай об этом. Я должен жить с тем фактом, что украл это у тебя, а ты просто сидишь, как будто это не имеет большого значения. Ты бредишь, если думаешь, что это не правда, — мой голос повышается достаточно громко, чтобы напугать ее. Кеннеди в ответ сжимает кулаки. Я жду, что она взорвется, но этого не происходит.

— Не думай, что я не знаю этого. Я больше, чем кто-либо другой, понимаю, что я не могу танцевать. Я не смогу соревноваться в этом году с моей танцевальной студией. Не смогу сделать ничего из этого, но это не значит, что я никогда больше не смогу танцевать. Это займет время, и я справляюсь с этим, день за днем. — Кеннеди пытается оставаться спокойной, когда говорит. Сделав глубокий вдох, она качает головой, пытаясь собраться с мыслями. — Я думаю, тебе лучше уйти, — ее лицо остается нейтральным. Кеннеди хочет, чтобы я ушел. Помните, как я сказал ранее, что Кеннеди двигается по нисходящей спирали к срыву. Мы уже там. Она больше не может с этим справляться. Она ломается.

— Кеннеди... — испуганно шепчу я.

Я не могу потерять ее. Не тогда, когда только что получил.

— Грэм просто... иди. Если ты не понимаешь, почему я сделала то, что сделала в ту ночь, то ты меня совсем не знаешь и не понимаешь. Пожалуйста, уходи! — Кеннеди открывает дверь своей спальни, чтобы заставить меня двигаться. Я собираю рюкзак и иду к двери. Останавливаюсь рядом с ней, где она стоит, тупо глядя вперед. Я не смотрю на нее. Мне и не нужно. Я чувствую ее, даже не протягивая руки.

— Я ухожу, потому что ты меня просишь, но клянусь тебе, это не то же самое, что отказаться от тебя, — обещаю я.

— Кто-то вроде тебя не способен на такое обещание, — голос Кеннеди резкий, далекий. Ее слова обжигают, когда срываются с ее языка, ударяя меня по лицу. Она злится и имеет на это полное право.

Я выхожу из комнаты Кеннеди, благодарный за то, что проскользнул через парадную дверь незамеченный ее родителями. Я бы не смог им ничего сказать, даже если бы знал что сказать. Холодный ночной воздух бьет мне в лицо, когда я опускаю окна, выезжая с подъездной дорожки. Возвращение домой – это не вариант.