Что ж, так оно и было.

Если я не начну есть больше, чтобы поддерживать свой здоровый вес и предотвратить осложнения, он убьет меня. Он не сказал этого прямо. В этом не было необходимости. Это была основная нить всего моего существования с тех пор, как я проснулась в своей спальне, а он стоял в углу.

Моя жизнь балансировала на острие ножа. И он держал нож.

Даже не осознавая этого, я взяла булочку. И снова, как в кино, мое сознание рассыпалось на крошки на тарелке и булочку в желудке.

Казалось, какая-то часть меня хотела продолжать выживать. На милость своего киллера, имени которого я даже не знала.

Неделю спустя

Мой распорядок изменился. Не то что бы он когда-то был моим.

Я все еще вставала с постели в одно и то же время, все еще посвящала время йоге. Еще работала по существующим контрактам, начала новые. Читала в библиотеке.

Но было одно серьезное и мировоззренческое исключение.

Он.

И все же я не знала его имени. Я не могла найти слов, чтобы снова спросить, как его зовут. Когда мы ели вместе, в комнате не хватало места для слов. Если бы я не ела, то могла бы резать тишину ножом и вилкой.

Но я все-таки покушала.

Все еще не очень много по меркам многих людей. Особенно по американским стандартам. Но с научной точки зрения этого было достаточно, чтобы сохранить себе жизнь. Я знала это не потому, что считала калории, а потому, что осталась живой. Ведь он еще не убил меня.

Теперь каждая часть моего дня была поглощена им. Когда я не была с ним, я готовилась к нашему следующему взаимодействию или стряхивала яд с последнего. Потому что именно этим он и был: каким-то ядом, просачивающимся сквозь мои поры, несмотря на все слои одежды, которые я носила, чтобы защитить себя.

Но я ничего не могла сделать, чтобы защититься.

Несмотря на то, что мы не сказали друг другу ни слова в течение недели, мы вместе ели три раза в день. 

Что-то бежало под тишиной, как подземный поток. Непредсказуемый. Смертоносный. Что-то темное притягивало меня к нему. Я не питала романтических иллюзий. Я все еще была уверена, что он без колебаний убьет меня, если представится такая возможность. Если понадобится, он причинит мне боль. Но только в случае крайней необходимости. Я провела годы с человеком, который причинял мне боль, потому что просто мог. Потому что ему это нравилось. Моя боль. Мои страдания. Я знала, как это выглядит. На что это похоже. Какого это на вкус.

Дело было не в этом.

Мужчина, напротив которого я сидела, все еще был чудовищем, просто другого вида, чем те, которых я знала.

Но с другой стороны, может быть, это и было правдой. Может быть, люди вообще не были людьми. Может быть, мы все были просто разными монстрами.

— Зачем ты коллекционируешь мертвые вещи? — спросила я, разрезая бифштекс.

Молчание, последовавшее за моими словами – первое, что я произнесла вслух за неделю, с которой началась эта странная рутина, – затянулось тяжелее, чем предыдущее.

Это продолжалось так долго, и он не подавал никаких признаков того, что слышит меня, просто продолжал есть свой бифштекс и потягивать красное вино, поэтому я начала думать, будто мне это показалось. Словно я сказала это про себя.

Я откусила еще кусок бифштекса, прежде чем положить нож и попробовать снова.

— Ты что, садист?

И снова он ни на секунду не отвлекся. Снова наступила тишина.

Я ждала.

Он поднял глаза.

— Ваше поколение и новейшая литература вашего поколения пришли к выводу, что садизм не существует, как клинический термин. Это помогает популяризировать боль, как форму сексуального освобождения, если удовольствие от вышеупомянутой боли не приклеено к ярлыку, наиболее часто татуированному на серийных убийцах, — ответил он.

Я опустила взгляд на недоеденную еду, положив нож и вилку параллельно друг другу, показывая, что я закончила, как учил один из моих многочисленных учителей этикета.

Когда я снова подняла глаза, он не двигался. Это было что-то непривычное: видеть кого-то, полностью лишенного какой-либо формы человеческого подергивания, нетерпения. Он сам собой гордился, что он неподвижен и тверд, как мрамор. Людей с достаточной дисциплиной над своим телом следовало избегать, потому что, если они могли контролировать такие основные инстинкты внутри себя, то вполне логично, что они могли делать это с кем угодно.

— Серийный убийца, — сказала я.

Он не ответил.

Я прокрутила термин на языке, как только что съеденный бифштекс.

— Ты сказал, что ты серийный убийца, в ту ночь, когда мы… встретились, — сказала я.

Он коротко кивнул.

— Но не в смысле моего общества, — продолжала я.

На этот раз кивка не последовало.

— Значит, ты садист? В каком смысле этого слова? Я принадлежу к той части поколения, которая знает садизм, как клинический термин, и такая черта характера действительно существует.

Я сглотнула, потому что не хотела выглядеть бедной беззащитной жертвой вышеупомянутого садиста, но именно такой я и была, так что именно так я и звучала.

У этого человека был способ убедиться, что все мои уродливые истины лежат передо мной, – перед ним – как кусочки головоломки. Как кусочки двенадцати разных головоломок, ни одна из которых никогда не будет решена, не будет собрана вместе, потому что не хватало кусков.

Он положил нож с вилкой, как и я. Но его руки были раскинуты треугольником, на его тарелке все еще лежала половина бифштекса. Он всегда моет тарелку. Каждый прием пищи. Наверное  пытался показать пример. Впрочем, это не имело значения.

— Получаю ли я удовольствие, а точнее сексуальное удовлетворение от причинения боли или унижения другим? — спросил он.

Я кивнула, хотя в этом не было особой необходимости.

— Нет, — сказал он. — Насилие – это часть моей жизни, неизбежная часть. И да, мне нравится убивать. Я делаю это быстро и чисто. Пытки меня не прельщают.

Я потянулась за водой. Передо мной всегда стоял бокал вина, к которому я никогда не прикасалась. Я не пила, ведь у меня достаточно дерьма внутри моего мозга, изменяющего состояние ума. По той же причине я не принимала таблетки. Конечно, они могли бы помочь, могли бы смягчить все это, но это не реально. Это лишь временное бегство от неизбежного будущего.

— Что ж, это обнадеживает. Моя смерть будет быстрой и безболезненной.

Совсем не как моя жизнь.

Он отодвинул тарелку. Уделяя мне все свое внимание.

Когда он что-то делал, концентрировался на чем-то, на ком-то, он делал это полностью. С фатальной интенсивностью, которая нервировала меня. Даже пугало. Потому что это интенсивное размышление означало, что он увидит все, что я оставила на поверхности, вплоть до моих сломанных частей. Мои уродливые и искривленные части. Истинная я.

Какое мне дело до того, что думает о моем уродстве самозваный серийный убийца?

Он проверял мою отвратительность, а у меня не было выбора, кроме как сделать то же самое.

Я ненавидела его за это.

Яростно.

У меня возникло странное желание схватить нож для стейка, обогнуть стол и вонзить ему в шею. Я представляла, как делаю это. Воображала, как кровь хлещет из артерии, чувствовала, как она брызжет мне на лицо, видела, как тьма, зло и все остальное, что было в нем, покидает его и просачивается в дорогую ткань его костюма.

Но потом я откинулась на спинку стула, сжимая стакан с водой, и уставилась на него, смотревшего на меня.

— Если мне придется убить тебя, уверяю, ты даже не заметишь, что это происходит.

— Придется, — повторила я. — Убийство не является обязательной жизненной необходимостью. Это выбор.

— Только не в моей жизни,  — он помолчал. — И в твоей тоже. Я подозреваю, что ты просто скрылась от обязательств, которые могли бы помешать тебе быть здесь.

Я моргнула. Мой гнев рос, согревал каждый дюйм моего тела, которое, я была уверена, останется замороженным, пока я в его присутствии. Именно эта злость вытолкнула меня из кресла, заставила обогнуть стол, как это было в моем воображении несколько минут назад, но у меня не было ножа для стейка в руке. Лишь гнев, который стал отдельным, более сильным существом внутри меня.

Поскольку все его внимание было приковано ко мне и моим движениям – какими бы непредсказуемыми они ни были – он уже стоял, когда я подошла ближе.

Я на мгновение сняла поводья со своего гнева, чтобы остановиться в паре футов от него, несмотря на то, что моя ярость жаждала подойти ближе, чтобы сжечь его своим жаром. Какое-то чувство самосохранения или слабости осталось во мне.

— Ты думаешь, что знаешь меня, — прошипела я, указывая пальцем в воздух, жалея, что не могу воткнуть его ему в грудь. Желала, что он не был достаточно острым, чтобы проколоть кожу, раздавить его грудную клетку и прорваться сквозь то, что бьется внутри.

— Никто никого по-настоящему не знает, — спокойно сказал он. — Даже они сами. У людей недостаточно самосохранения, чтобы тратить время на познание самих себя. Иначе они увидят себя чудовищами, какими на самом деле являются. Не многие люди сильны духом, чтобы выжить после встречи с собственными монстрами.

Мне хотелось кричать.

— И ты встретил своего монстра, верно? — крикнула я. — Потому что ты более развит, чем все эти люди, от которых избавился? Ты, с мертвыми птицами в какой-то тайной комнате и с огромным количеством убивших тел, которое не совпадает с твоей душой, потому что у тебя, блять, ее нет. Потому что ты выше этого. Потому что ты всемогущ, опасен и готов убить любого, кто создает осложнения.

— Да, — просто согласился он.

Я уставилась на него, кислота на моем языке растапливала способность выплюнуть в него что-то еще. Кричать во всю глотку. Выцарапать ему гребаные глаза.

Он ничего не делал, пока я кипела. Ничего. Просто стоял. Спокойный. Собранный. Крутой. Чертов робот.

Я не знала, что бесило меня больше, чем тот факт, что каждая часть моего существа, включая гнев, хотела быть ближе к нему, хотела разорвать его на части, расчленить его, просто чтобы узнать его лучше, чем все остальные. Лучше, чем все его жертвы.