Я пошевелилась, надавила на плечо Лукьяна, чтобы он лег на спину и я могла оседлать его. Это моя новая любимая поза. Так я держу власть. Контролирую.

Но сейчас дело было не в этом.

Лукьян позволил мне это сделать в основном потому, что я сделала это резко. Судя по моему тону, он ожидал продолжения спора.

— Я облажалась, — сказала я. — Я сломана, как ты и сказал, и не подлежу восстановлению. Мое прошлое определяет меня как человека, который никогда больше не будет функционировать как нормальные люди. Ты считаешь меня жертвой? — спросила я.

Он моргнул один раз, в замешательстве, прежде чем ответить.

— Нет.

Я кивнула.

— Самовлюбленная?

— Нет, — сухо ответил он.

— Ну, тогда, логически, мы исключили обе причины гибристофилии, от которой, как ты немного убежден, я страдаю, — я приложила палец к его губам, чтобы остановить его от споров о многочисленных причинах или неубедительных исследованиях. — Я страдала от многих вещей. Вся моя жизнь была практикой страдания. И это не прекращалось с тех пор, как я встретила тебя. Все изменилось. Сначала к худшему. Наверное, будет еще хуже. Я уверена, что так и будет. Но состояние, которое определяет меня больше, чем агорафобия в эту самую секунду, и много секунд до этого, и, скорее всего потом, состоит из шести букв, — я наклонилась вперед, чтобы прикусить его губы, скрывая легкую дрожь в своих.

Его руки сомкнулись у меня на затылке.

— Хочешь, я объясню это состояние? — спросила я, задыхаясь от его возбуждения.

— Нет, — прорычал он.

Прорычал.

— Я покажу тебе это состояние, — продолжил он.

Может быть, это был самый близкий намек на то, что он сможет полюбить меня в ответ.

Хотя то, как он трахал меня после этого, пересекало тонкую грань между любовью и ненавистью.

Как и все, связанное с Лукьяном.