Она улыбнулась мне, и я каким-то образом поймала себя на том, что улыбаюсь в ответ.

— О нет, никто, кроме Лукьяна и, может быть, тебя, не знает, кто он, — сказала она, замешивая тесто. — Но я знаю, какой он.

— Я тоже, — сказала я, вытирая руки и готовя поднос для лепешек.

Она изогнула бровь, изучая меня.

— Подозреваю, что да.

Наступило долгое молчание, и я наклонилась, чтобы поставить лепешки в духовку. Я выпрямилась, вытирая руки, и взяла чай, который заварила Вера.

— Подозреваю, ты знаешь, во что ввязываешься, — продолжила она. — И ты одна из тех людей, которые никогда прежде не любили. Подозреваю, что твое горе может оказаться еще более опасным, чем у Лукьяна.

Я не ответила, только отхлебнула чаю.

— Теперь ты сильнее, чем когда оказалась здесь, — продолжала она. — Теперь ты можешь уйти, если захочешь, — она взглянула на дверь из кухни, затем бросила на меня проницательный взгляд. — Подозреваю, ты уже догадывалась об этом.

Я проглотила сладкую жидкость и ее горькую фразу.

Мои глаза впились в дверь, ища правду в ее словах. Неужели моя боль больше мной не управляет?

Лукьян правда меня любил?

Разве меня теперь это волнует