Четыре бусины

Ага, позже познакомился я с той ручейницей.

И правда, малая... да только прозрачная, как есть, из воды сделанная – и волосёнки, и рубашоночка по хрустальным ножкам водой течёт. По виду девчоночка выглядит ровесницей Арыске, а то и помладше кажется. Вот уж, ста двадцати шести лет ей точно не дашь! Да и по разговору оказалась совсем малая.

– ... Да я только козлов и коров знаю, – шмыгнула курносым прозрачным носиком. – А козлы, они всякие бывают… и поменьше с острыми рогами, а у иных на башке ветки торчат, как у тя. Ну, тогда, когда ты прыгал по бережку над омутком. Я его, омуток-то, всё делаю, делаю, а ваши мужики-безобразники в него камни с огородов швыряют. Вот как мне омут сделать, когда камни мешаются? Я-ж речкой стать хочу, ну хотя бы маленькой! – огорчённо развела пухлые ручки. И убеждённо добавила: – А на речке омут обязательно должон быть. Без него никак.

Мне смешно:

– Без омута совсем никак?

Маленькие, едва видные, бровки нахмурились, и последовал ответ, явно скопированный с чьих-то слов:

– Совсем никак. У самой завалящей речки омут должон быть! А то где рыбам-то прятаться? Сомы там, да щуки только в омутах-то и водются. Да и русалку позвать жить куда прикажешь?

Убеждённо.

– Нет, как хошь, а омут – он нужон.

И по-детски простодушно похвасталась:

– А у меня уже и рыбки завелись! Из Нирмы-то по весне с разливом пескарята да ерши заплыли. Я их обратно-то не пустила! Пусть у меня живут, разводются. А Нирма – она добрая, не ругается. Только... – понурилась, – кормить мне их особо нечем. На дне-то камни, даже тины нет... Я уж и мошек им сама ловлю. Мушка мимо летит, а я ка-ак плескану водой, вот и закуска моим малышам. Ох, и дерутся за мошку-то!

Вздохнула совсем жалостливо, попеняла:

– Растут быстро, не хватает еды-то. Верно, обратно Нирме отдать придётся... А какая из меня речка, ежели даже пустяковой рыбёшки не водится?

Вот малая, малая... А за сто двадцать шесть лет людьми крутить научилась. И глазки жалобные, и рыбки голодные... Подайте бедным...

Тьфу! Уговорила ведь!

Из сеней стащил немного мешанки, приготовленной для кур. А то рыбьи мальки от голода загнутся! Как же... м-мальки! С мою ладонь будут, икру мечут... мальки. Зажрались, лишний раз плавником не шевельнут. Ручейница им то одно, то другое подсовывает, а эти... ЖРУТ! И ничего не делают!

Под причитания ручейницы на следующий день я уже выворачивал камни со дна ручья и строил запруду... для мальков.

Два дня возился! Нет худа без добра – на другой берег, на луг и к лесу теперь напрямик с огорода по камням через ручей перебраться можно.

Домашним, конечно же, стало любопытно – зачем я в ручье копаюсь. Про ручейницу рассказал, про мальков-проглотов, про её желание речкой стать.

Всем тут же возжелалось познакомиться с водяникой. Да кабы не так! Эта «малолетка» общаться ни с кем не пожелала – видишь ли, она и так все законы нечисти нарушила, разговаривая со мной. Не положено им себя людям показывать. Расчётливая интриганка!

Как работать заставлять, так можно, а как...

Я вслух «подумал» и «порадовался», что вот теперь за рыбой для кота далеко ходить не нужно. Во-он та рыбёшка вполне уже подросла, прямо сейчас и ловить можно. Благо, что рыба совсем обленилась, верно, даже плавать почти разучилась. И удочка не нужна, руками поймаю.

Тут водяная девчонка поняла, что перегнула палку, и согласилась встретиться с моей семьёй, предварительно выторговав обещание, что о ней никто не расскажет посторонним. И долго причитала и жаловалась детским голосом, но совсем не по-девчоночьи, а точь-в-точь, как бабка старая.

Встречу ручейницы и домашних стоило видеть!

Ради такого события младшие встали до рассвета без понуканий и обычных капризов. Пошли мы на рассвете, как было обговорено. Выходили на берег через огород и заднюю калитку. А там!

Посреди ручья стояла девчонка росточком с Арыску, вся сотканная из воды – в пышном прозрачном сарафанчике с оборками из взбитой пены. Тщательно заплетённая толстая косичка переливалась в лучах рассветного солнца, а на лбу кудрявились прозрачные волосёнки, совсем как у обычной девчонки.

Вот кокетка! На шее низка из ракушек, и в волосах ракушки мелькают. Жемчугов-то в ручье не водится, да и ракушек-то не богато – наверно, все, что были, собрала, чтобы принарядиться. Но не это главное…

Малышка стояла, заносчиво задрав маленький носик, но пухлые щёчки не позволяли серьёзно воспринимать строгое выражение лица. А в руках… в руках она с важностью держала водяной пузырь со своим самым крупным пескарём. Поперёк тулова рыбёшки обвивалась длинная травинка, напоминающая поводок. Сразу вспомнилась госпожа Омутная и её жаба.

Ррык, Урус с Лийсой и я – все, кто видели госпожу Омутную – поневоле не могли сдержать улыбку. Ручейница очень старалась походить на неё. Видимо, эта дама сильно впечатлила юную стадвадцатишестилетнюю водянику.

Уж больно уморительна была девчонка в своей чопорности. Но хватило её ненадолго. Ещё бы! Стоило матери и бабке увидеть малышку, как они расквохтались над ней – ах, как же бедная девочка живёт одна, да кто ж её кормит… и дальше, и дальше…

Нет, ну, где и кто видел, чем водяника питается? Она ж того… сущность природная!

Подумать-то я это подумал и даже повозмущался, но молча, наблюдая за тем, как ручейница разомлела от внимания и стала вести себя почти как обыкновенная девчонка.

И как-то так, походя, опять же, по-взрослому расчётливо, быстро со всеми разобралась. Причём строго по старшинству, обойдя меня – это мы поняли не сразу, а лишь вечером разобрались, когда вся семья собралась за ужином.

А тогда утром… Выглядывая из-за юбок нашей бабки и матери, ручейница поначалу нацелилась на Арыску:

– Ой, а я тебя видела прошлым днём, – Арыска обрадованно заулыбался. – Ага, ты с мальчишками был. Ты во-он с того забора выскакивал, а…

– А-ай! О-у, как больно! – Арыска согнулся, сморщившись и держась за живот. – Ма-ам, у меня живот прихватило. Побегу я.

Братишка бегом припустил обратно к дому. Мы проводили его недоумёнными взглядами. Пока глазели на Арыску, водяница с улыбкой обратилась к Урсуне:

– Тебя ведь Урсуной зовут? – сестра радостно закивала, блестя глазами. – На прошлой неделе ты с подружкой на том бережку была, – Урсуна уже не улыбалась, нервно закусив губу, – а ещё к вам потом подошли…

– Ай, мам! Ты чего-то порченного на завтрак дала! Молоко, что ли, прокисло? Я тоже того… побегу!

М-да, завтрака-то не было… и у Арыски как-то натуральнее получилось. Мы внимательно проводили взглядами фигурку сестры, резво улепётывающую через огород, и уже настороженно обратили взоры на невозмутимую ручейницу.

Девчонка, улыбаясь, как ни в чём не бывало, повернулась к Урусу с Лийсой и лукаво погрозила им пальчиком:

– А вечерком на том же бережку я вас видала! – брат с женой запунцовели, но пока не сбегали. – Ой, забавники какие! – хихикнула.

– Ма-ам! Молоко, и вправду, несвежее было! – Урус не выдержал и, подхватив Лийсу под локоть, потащил её к калитке.

Отец с матерью одинаково напряжённо встретили слова этой водяной прохиндейки:

– И вас я частенько вижу. И на том бережку, и на этом… бывает, к истоку доберётесь, а то и до Нирмы спуститесь. А уж деткам вашим далеко до вас!

– Ох, совсем забыла, я ж хлеб в печь поставила. А скотину-то, Арит, никто не выгонял, совсем закрутились. Ай-я-яй!

Теперь уже родители припустили по огороду. Интересно, на что это ручейница намекает?

Ррык, весело ухмыляясь, рассматривал водянику. И даже приподнял одну бровь, как бы вопрошая, какой вопрос ему уготован. Получил без предисловий прямо в лоб:

– Ты почто с кошкой драной связался? Подлая она! Вот та знахарка – хорошая.

Ррыка сразу пробило на кашель. Такой... аж до слёз. Перед уходом еле выдавил, отводя глаза от построжевшей бабули:

– Дела… Вы уж тут сами.

Когда мы остались втроём – бабуля, я и ручейница – водяника уже серьёзно мне приказала:

– Лагор, ты бабушке-то сидушку сладь да иди, нечего тебе наши разговоры слушать. А мы с Мьярой поболтаем чуток.

Из сарая я притащил бабуле скамейку, сидя на которой мать коров доит. Ушёл, раз больше не нужен. Нет-нет, всё же заглядывал время от времени на берег ручья – бабуля всё вела разговоры с ручейницей.

С утра-то солнце за деревом пряталось, их разговорам не мешало. А через пару часов выплеснуло жаром на тот пятачок, где расположились Мьяра с водяникой. Пришлось подойти, передвинуть скамейку в тень высокого куста дальше по течению, провести бабулю за руку – по-моему, она, занятая разговором, даже не заметила ничего.

Ближе к обеду я увидел, как бабуля направилась к дому. Погружённая в думы, она даже не замечала, что наступает на грядки, чего никогда никому строжайше не дозволялось.

Одной рукой опираясь на клюку, в другой что-то крепко сжимала. А зайдя в дом, проковыляла в своё кресло, уставилась в окно, ни на кого не обращая внимания, что было совершенно ей не свойственно.

Чего же такого ручейница ей наговорила? Да ещё так долго разговаривали-то.

Чуть позже мы заметили, как бабуля что-то перебирает в ладонях да вздыхает, изредка смахивая слезы со щёк. Она так и не встала с кресла с тех пор, как села в него.

Иногда от окна раздавалось тихое бормотание – как будто Мьяра корила или уговаривала кого-то невидимого. А раз раздался тихий смех, прервавшийся горьким всхлипом.

Мы сами не заметили, что постепенно собрались в гостиной и непроизвольно старались держаться недалеко от бабулиного кресла, и всё же никто не решался подойти к ней, но…

Я первый не выдержал и сунулся к бабке Мьяре. На четвереньках, как щенок, подполз к креслу и подсунул голову ей под руку – это была наша с ней забава, когда в детстве я играл, изображая пса, ластился.

Уловка удалась, бабуля отвлеклась от того, что было у неё в руке, и ласково улыбнулась, погладив меня по волосам. На мой молчаливый вопрос, вздохнув, разжала руку – на ладони лежали четыре бусины.