— Этот ребенок просто нечто, — говорит Шон. — Он стремился быть таким же плохим, как его отец и брат.

— Так его воспитывали, — отвечаю я ему. — Он никогда не знал ничего другого.

— Он даже не знает, кто такой Саурон. Он умеет читать? Мы должны послать ему копию «Властелина колец» на Рождество, если сможем выяснить, в какой колонии он окажется.

— Шон, я беспокоюсь о детях, — произношу я. — Дженни. Мэтью. Все остальные. Что с ними будет?

— Почти то же, что ты сказала маленькому убийце, — отвечает Шон. — Возможно, они попадут в систему. Если это то, чем они здесь занимаются, не думаю, что кто-то из этих чокнутых сможет удержать при себе своих детей. — Он вздыхает, качает головой. — Я имею в виду, Служба опеки — это не здорово, но лучше, чем все, что они знали здесь. Они смогут получить консультацию, по крайней мере. Попробуй исправить ошибки... — Шон идет, жестикулируя пистолетом, охватывая не только сарай, но и весь комплекс.

— Я хочу забрать их сейчас. Возьмем их с собой.

— Ага, — соглашается Шон. — Я тоже. Я видел, как ты общалась с той маленькой девочкой. Ты любишь ее. Вероятно, ты для нее больше мама, чем ее настоящая мать. Но мы не можем, — мягко уточняет он. — Мы просто не можем. Сначала нам нужно доставить тебя в безопасное место. Тогда подумаем о том, чтобы организовать здесь Службу опеки, если Служба охраны и пожарные не сделают это за нас сегодня.

Языки пламени облизывают края сарая, и искры летят через входную дверь. В любой момент это превратится в ад, когда солома на полу подпалится.

— Нам лучше поторопиться, — утверждаю я.

— Да, — соглашается Шон. — Но сначала часовня. — На его лице суровое выражение, рот сжат в узкую линию.

Часовня в огне. Она еще не полностью затронута, но крыша уже горит, и это только вопрос времени, когда она полностью превратится в пепел. Мое сердце парит, когда я смотрю, как одна из белоснежных лент воспламеняется.

Это лучшая новость на свете. Моя свадьба отменяется.

Я смотрю Шону в лицо, оно бесстрастное и безжалостное, и сжимаю его руку. Его выражение не меняется, но он сжимает мою в ответ.

Там собралась небольшая толпа: мужчины и женщины, несколько детей. Я не вижу ни Дженни, ни Мэтью. У большинства мужчин винтовки и дробовики, у некоторых молотки и топоры, но без лидера никто не поднимет на нас руку. Толпа молча расступается, словно Красное море перед современным мрачным Моисеем, покрытого доспехами и кровью. Шон отпускает мою руку и снимает шлем, когда мы поднимаемся по нескольким ступенькам к уже открытым двойным дверям.

Внутри часовни стоит невыносимая жара. Языки пламени лижут основание одной стены, а цветы, собранные вокруг алтаря, завяли и побурели. Отец Эммануил преклоняет колени в молитве перед алтарем, под потрескавшимся гипсовым потолком. Обугленные черные пятна растут с каждым мгновением.

Шон отбивает тяжелыми ботинками барабанный бой по деревянному полу, когда мы приближаемся к Эммануилу, останавливаясь между первым рядом скамей. Старик не оглядывается.

— Я подойду через минуту, — произносит он усталым голосом.

— Не торопись, — спокойно отвечает Шон, и через несколько секунд старик поднимается на ноги, отряхивая колени. Это рефлекс: он руками, черными от сажи, оставляет больше грязи, чем очищает.

— Вижу, что ошибался на ваш счет, мистер Пирс, — говорит он наконец. — В конце концов, ты угроза.

— Нет, — тихо отвечает Шон. — Я не представляю угрозы. Я мщу.

— Месть моя, я... — начинает Эммануил, но Шон перебивает его.

— Господь — человек войны, — цитирует он. — Книга Исхода. А что касается мести? Я... Отплачу.

— Ты смеешь богохульствовать в этом доме Господнем? Ты богохульствуешь словами Господа? — Эммануил вскидывает руки, его волосы образуют безумный белый ореол. Дым собирается у потолка, и теперь вторая стена тоже загорелась.

— Это не Божий дом, Эммануил, — поправляю я. — Или как там тебя на самом деле зовут. Я действительно не знаю, как тебя зовут. Даже фамилию твоих сыновей. — Я фыркаю, качая головой от осознания.этого.

Насколько глупы эти люди? Следовать за кем-то, когда они ничего о нем не знают?

Эммануил бросает на меня пронзительный взгляд, отводит руку назад, чтобы дать мне пощечину, но сдерживается, расслабляя ее и медленно позволяя ей упасть, когда Шон поднимает большой пистолет.

— Разве не удивительно, как меняет размер наше восприятие? — размышляет Шон. — Я имею в виду девять миллиметров? Это не очень много. Но прямо сейчас? Для тебя? Это выглядит таким же большим, как глубочайшие, темные врата в ад.

Цветы вокруг алтаря загорелись, сам алтарь объят пламенем. С потолка падает штукатурка, и тлеющий конский волос, вросший в него, добавляет едкого дыма. Я всегда знала, что Эммануил — сатана в человеческом облике, но теперь? Освещенный пламенем, он никогда не выглядел более демонически.

— Если ты сразишь меня, я стану более могущественным, чем ты можешь себе представить! — голос Эммануила отчаянный, визгливый.

Шон резко смеется. Это грубо, но наполнено искренним юмором.

— Серьезно? — спрашивает он. — Ты собираешься цитировать мне гребаные «Звездные войны»? Вот как ты хочешь выйти? — Шон качает головой. — Этот способ не сработал хорошо даже для Оби-Вана, — подтверждает Шон сумасшедшему. — И все же, лучше не рисковать.

Шон отводит пистолет от головы Эммануила и дважды стреляет. Эммануил падает на землю, и мое сердце разрывается, когда слышу, как этот сукин сын кричит от боли. Одна из пуль Шона раздробила его левую коленную чашечку. Другая ударила его в низ живота. Ни одна из ран не обязательно смертельна, но любая из них затруднит выход из горящей часовни.

— Ты поднял руку на Помазанника Господа! — задыхается Эммануил, корчась на полу. Его голос хриплый от дыма, ослабленный болью и потерей крови. — Ты будешь гореть за это!

Некоторое время я думаю обо всех жизнях, которые этот сумасшедший разрушил своим извращенным пониманием религии. Моя собственная жизнь, искалеченная и замученная, но не сломанная. Мучения, через которые он заставил меня пройти. Будущее, которое он планировал для меня. Каждая галочка в этом списке — это очко против него, и мое сердце ожесточается.

— Ты... будешь гореть... за это...

Шон снова поднимает пистолет, чтобы пристрелить его и положить конец боли Эммануила. Чтобы прекратить крики.

— Нет, Шон, — прошу я, мягко опуская его руку. Встаю на колени рядом с сукиным сыном, настолько близко, чтобы поцеловать его, если бы захотела. Достаточно близко, чтобы прошептать ему на ухо: — Ты сгоришь первым.

Шон убирает пистолет в кобуру, и мы выходим из часовни, держась за руки.

Молчаливая община все еще находится там, но теперь она стала на два представителя больше: ужасный труп брата Лукаса лежал на одеяле у подножия ступенек; и Натан, сжимающий в руках огромную старинную семейную Библию, которая стоит на маленькой лестничной площадке наверху. Он наблюдал за всем через открытые двери.

Он такой потерянный. Такой смущенный. Мое сердце разрывается из-за этого маленького мальчика. Он виновен в стольких страданиях, как в моих, так и в других. Я знаю, что он стал причиной смерти Дэниела и Джошуа, когда рассказал отцу о том, что они делали вместе, но как могу винить его? Им манипулировали, поставили в положение, где нет другого пути. Я не знаю, что сказать мальчику, и протягиваю к нему молчаливую руку.

— Нет, — отвечает он, качая головой. — Просто иди.

Грузовик Шона грохочет на холостом ходу позади толпы, и кто-то неистово заводит двигатель, когда мы спускаемся по ступенькам.

— Давай! Двигайся! Шевелись! — кричит водитель через открытое пассажирское окно. — У нас около шести минут, чтобы убраться отсюда к чертовой матери!

Дорога — или выезд, как называет ее Шон, – ухабистая, и его большой полноприводный грузовик зарабатывает свою репутацию в сто раз больше, когда здоровяк за рулем мчит в кромешной тьме прочь от горящего комплекса. Он едет без света, используя другой комплект тех же четырехглазых очков ночного видения, которые носит мой Шон. Это всего лишь короткий пробег по бездорожью, всего несколько минут, но моя голова отскакивает от крыши «Блейзера» по меньшей мере четырнадцать тысяч раз, прежде чем мы находим грузовик другого человека на поляне в лесу.

— Спасибо, — благодарю я водителя после того, как мы укладываем все в его грузовик. — Прости, боюсь, я не расслышала твоего имени?

Некоторое время он не отвечает, оглядываясь назад, туда, где бурлящий, вздымающийся огонь все еще освещал далекий горизонт, и проводит пальцами по очень коротко остриженным волосам. Это выглядит как бессознательный жест, привычка.

— Там было чертовски круто, — произносит мужчина, оглядываясь на меня. — Такой же беспорядок, как и во многих других местах, где я был с этим придурком. Однако мы вышли из этого, и, судя по тому, что я слышал по радио, ты большая часть этого.

— Что мне еще оставалось? — спрашиваю я. Шон обнимает меня за талию, и я прислоняюсь к его плечу. — Он спас меня. Я... я не знаю, что еще сказать. — Я не нахожу слов, чтобы объяснить, как и почему в тот момент, когда Шон был парализован своими воспоминаниями, знала, что нужно делать, и сделала это.

— Думаю, мы спасли друг друга, — тихо произнес Шон, и мое сердце колотится, когда он сжимает меня.

— Ага, — отвечает водитель. — Думаю, что он прав. Ну что, мисс? Ты участвовала в операции. Ты боролась. Ты была рядом с нами, так что, думаю, ты заслужила это право. — Он протягивает мне руку, полностью охватывая мою. — Меня зовут Анджела, — отвечает он мне.

Импульсивно я выскальзываю из руки Шона, протягиваю руку и обнимаю мужчину со странным именем.
— Большое вам спасибо, Анджела.

— Какие родители назвали бы своего сына Анджелой? — спрашиваю я Шона, пока мы наблюдаем, как вдалеке исчезают задние фонари другой машины.