Я же просто продолжил движение. Я не осознал, что произошло — дошло только, когда на следующий день услышал про это в новостях. Там сказали, что виновник остался неизвестным и полиция ищет свидетелей произошедшего. Но я не мог сообщить полиции о своей вине — просто не мог. На меня бы повесили уголовное преступление. А подобное разрушило бы мою жизнь.

Но меня грызли угрызения, так что я признался во всем своей невесте. Но потом наши отношения начали разваливаться, и я сказал ей, что хочу уйти. Она чокнутая. Реально сумасшедшая. Я не могу оставаться с ней. Но она сказала, что если я уйду от нее, она пойдет в полицию. Я могу попасть в тюрьму. Меня больше никто не наймет. И все, над чем я работал, пойдет псу под хвост.

Я не могу позволить своей девушке так разрушить мою жизнь.

Убей ее. Ее имя Лили Кенсингтон, а живет она в доме 28 на Ларк Плейс, в Челси. Домой она возвращается в девять.

Авторы писем, подобных этому, всегда отчаянно пытаются доказать мне свою точку зрения, убедить меня, что их просьба действительно стоит моего внимания. И они пользовались этим, не особо опасаясь. Когда письма обнаруживали, их содержимое не предавалось гласности, по правовому обоснованию, хотя общественности и сообщалось о существовании письма; а полиция не могла доказать, кто его написал — я об этом тщательно заботилась. Перед тем как оставлять письма, я удаляла с них отпечатки пальцев, брызгая спреем для приготовления пищи на маслянистой основе; ведь именно присутствие жирных частиц помогало снять отпечатки, поэтому нанесения масла на всю страницу целиком запутывало и препятствовало любым экспертизам, которые полиция могла бы проводить. Такое простое и умное решение.

Его много лет назад придумала моя мама, когда я рассказала ей, что хотела бы оставлять письма в качестве своей визитной карточки.

Я никогда не оставляла доказательств, что письма настоящие. Никаких отпечатков или ДНК заказчиков, ничего. Главное — осторожность. Стоит совершить всего одну ошибку — и ко мне перестанут обращаться, и где я тогда окажусь.

Благодаря моей дотошности, авторов не могли осудить, только подвергнуть допросу; в письмах они могли рассказать что угодно, не боясь судебного наказания, и они этим пользовались. Конечно, общественность их все равно заклеймит. У любого человека найдутся недоброжелатели, которые искренне желают ему смерти — обычно их один-два, не больше. Чаще всего те, кто знал покойного, могут назвать имя автора, даже не взглянув на письмо. Друзья авторов всегда подозревают их в найме убийцы, а иногда, как в нынешнем случае, есть вероятность, что полиция начнет подозревать их и в совершении других преступлений в дополнение к убийству. Хотя, конечно, ввиду вопроса достоверности писем, полиция может никуда и не дернуться со своими подозрениями. Но все это, в конце концов, лишь небольшая плата за исполнение желаний написавших.

На улице легкий ветерок шелестит листьями деревьев, высаженных вдоль тротуара.

Как и подавляющее большинство полученных мной писем, это не подписано. Но ведь очевидно, что его написал жених этой женщины. Конечно, кто-то мог просто назваться женихом. Подобная вероятность всегда существовала. Я могла убить человека не потому, что он заслужил смерти, а потому, что кто-то решил подставить другого, заказав убийство. Я утешала себя тем, что по той или иной причине, по чьим-то меркам те, кого я убила, заслужили смерти.

Правило первое, напомнила себе. Не существует таких понятий как «правильное» и «неправильное».

Челси — 28 по Ларк Плейс. Девушка жила неподалеку. Это хорошо. Да и деньги хорошие. Отправитель оказался щедрым. Щедрые заказы получали наивысший приоритет. Я отложила письмо в одну сторону, чтобы позже еще раз изучить его, а деньги в другую кучку. К концу ночи я разбогатела на более чем двадцать тысяч фунтов наличными. Подобное случалось не слишком редко. Однажды я насчитала сорок шесть тысяч. У меня заработки выше, чем у многих взрослых. И если тратить осторожно, никто ничего не заметит.

Я медленно изучала письма, тщательно вчитываясь, взвешивая выполнимость и щедрость каждого запроса вместе с риском. Правда, если честно, риск не слишком влиял на мои решения. Возможно, следовало относиться к нему с большей дотошностью, но я никогда не обращала особого внимания на то, что «следовало» делать. Несколько авторов писем вполне расщедрились и несколько явно скупились. У меня не было расценок, но скупердяи как-то не вызывали симпатий. Десять писем, двадцать писем, двадцать пять писем, двадцать шесть.

Двадцать седьмое письмо откровенно потрясло меня.

И не потому, что я не привыкла к жестокости подростков. Я и раньше получала и выполняла заказы от подростков. И кроме того, я сама была подростком, причем широко известным своей жестокостью. Я была самым жестоким из всех них. Не это меня поразило. Мне пришлось дважды прочитать письмо, чтобы убедиться, что мне не показалось.

Нет, не показалось.

Меня потрясла близость ко мне. Я никогда не сталкивалась с заказами на людей, которых знала. Но это — это просто невероятно. Бессердечно. Интригующе.

Смогу ли я выйти сухой из воды?

Я не наслаждалась убийствами. Не воспринимала их как игру. Но я была уверена в своих способностях, и даже зная, что следует придерживаться второго правила — соблюдать осторожность — бывало, эго брало надо мной верх. Автор этого письма неосознанно бросал мне вызов.

Я усмехнулась.

Этот вызов я приму.