Многих постреляли. Прочих сторожили.

  Траурные ленты. Бархатные шторы.

  Брань, аплодисменты да сталинные шпоры.

  Корчились от боли без огня и хлеба.

  Вытоптали поле, засевая небо.

  Хоровод приказов. Петли на осинах.

  А поверх алмазов — зыбкая трясина.

  Позабыв откуда, скачем кто куда.

  Ставили на чудо — выпала беда.

  По оврагу рыщет бедовая шайка —

  Батька-топорище да мать моя нагайка.

  Ставили артелью — замело метелью.

  Водки на неделю, да на год похмелья.

  Штопали на теле. К ребрам пришивали.

  Ровно год потели да ровно час жевали.

  Пососали лапу — поскрипим лаптями.

  К свету — по этапу. К счастью — под плетями.

  Веселей, вагоны! Пляс да перезвоны.

  Кто услышит стоны краденой иконы?

  Вдоль стены бетонной — ветерки степные.

  Мы тоске зеленой — племяши родные.

  Нищие гурманы. Лживые сироты.

  Да горе-атаманы из сопливой роты.

  А мертвякам припарки — как живым медали.

  Только и подарков — то, что не отняли.

  Нашим или вашим липкие стаканы?

  Вслед крестами машут сонные курганы.»

Пауза. Алиса плеснула в стакан вина, протянула Седому.

— Горло промочи. Женька, ты чего?

Та дрожала как от озноба.

— Страшно ведь это… Господи, на что я подписалась…

Алиса только усмехнулась.

— А как ты хотела?

… «Приляг ко мне, к сырой стене.

А что спою, все на краю.

А что пришлось, под головой,

А что протерлось, под иглой.

Да не заштопать битый лоб,

Что в лихорадке не сберег.

А что ни песня, то озноб.

А что ни в лоб, все поперек

Да вдоль повальной Колымы,

Да на Руси обычай крепок:

Что ни в законе, то воры,

А что ни лес, все больше щепок.

Поменьше знать, да знать признать.

Поменьше дать, побольше взять.

Башку оттяпать, да отнять.

А что ни снова, то опять.

Как век сбивали на гвоздях,

Да шпалы клали на костях.

Да жен любили впопыхах,

А как ни ухни, да все не «ах».

Что Русь от аза и до ятя,

Что от хрущевки до Кремля.

Что от поденщика до знати,

Всё вера в доброго царя.

Была бы азбука проста,

Да золотыми запятыми.

Хранят под шпалами уста,

Истоки, истиной густые.

Приляг ко мне, к сырой стене.

А что спою, все на краю.

А что пришлось, под головой,

А что протёрлось, под иглой.

Да нитью рельса в узелок,

Обратным швом по шпалам штопай.

Да через край пришитый срок,

Да на краю болотной топи.

Как правду ни копай во лжи,

А что ни яма, то могила.

Как всех царей не пережить,

Что от Петра до Михаила.

А коль для рая не спасен,

Отведай вдоволь вольной воли.

А что ни шаг, то на поклон,

А что ни хлеб, все больше соли.

А коль судьба горька, как водка,

То у порога выдыхай.

Да перемать твоя селедка,

Да от версты граненый край.»

…«Под Кремлёвской звездой

Да под Спасскою башнею

Под Кремлёвской стеной

Да под Красной площадью.

Есть что-то нечто, чего не понять

Есть что-то нечто, чего не потрогать

Есть что-то страшное, чего не унять

Было что-то славное, чего не припомнить.

Под красным солнышком

Под старой сосной

Под местным кладбищем

Под мёрзлой землёй.

Есть что-то нечто, чего не увидишь

Есть что-то страшное, чего не понять

Есть что-то странное, чего не услышишь

Есть что-то горькое, чего не захочешь.

Над жёлтой простынею

Над красной рекой

Лёгкой поступью

Над грешной землёй.

Ходит Некто, кого не увидишь

Бродит эхо крикливых вождей.

Говорит кто-то тихо, кого не услышишь

Смотрит кто-то, кто света светлей.

За безразличными лицами

Под разноцветными флагами

Под маской добра

За непонятными знаками.

Таится что-то мудрое, чего не узнаешь

Будет что-то страшное, чего опять не унять.

Есть что-то глупое, чего не осудишь

Будет снова что-то, чего не остановишь.»

… — Все. Первая сторона есть. Перерыв.

— Да уж…

Когда кассета уже была вставлена, Алиса потянулась за гитарой.

— Можно я спою?

Все переглянулись.

— Попробуй. Саша, готов? Лиска…

«А мы пойдем с тобою погуляем по трамвайным рельсам,

Посидим на трубах у начала кольцевой дороги.

Нашим теплым ветром будет черный дым с трубы завода,

Путеводною звездою будет желтая тарелка светофора.

Если нам удастся мы до ночи не вернемся в клетку.

Мы должны уметь за две секунды зарываться в землю,

Чтоб остаться там лежать когда по нам поедут серые машины,

Увозя с собою тех, кто не умел и не хотел в грязи валяться

Если мы успеем, мы продолжим путь ползком по шпалам,

Ты увидишь небо, я увижу землю на твоих подошвах.

Надо будет сжечь в печи одежду, если мы вернемся,

Если нас не встретят на пороге синие фуражки.

Если встретят, ты молчи что мы гуляли по трамвайным рельсам

Это первый признак преступленья или шизофрении.

А с портрета будет улыбаться нам «Железный Феликс»

Это будет очень точным, это будет очень справедливым.

Наказанием за то, что мы гуляли по трамвайным рельсам,

Справедливым наказанием за прогулки по трамвайным рельсам.

Нас убьют за то, что мы гуляли по трамвайным рельсами,

Нас убьют за то, что мы с тобой гуляли по трамвайным рельсам.»

— Костя только выдохнул вполголоса, покосившись на микрофон.

— Сука… Сестренка, ты…

«Не догонишь — не поймаешь, не догнал — не воровали,

Без труда не выбьешь зубы, не продашь, не наебёшь…

Этy песню не задушишь, не убьёшь,

Этy песню не задушишь, не убьёшь.

 Дом горит — козел не видит,

 Дом горит — козел не знает,

 Что козлом на свет родился

 За козла и отвечать.

Гори-гори ясно, чтобы не погасло,

Гори-гори ясно, чтобы не погасло!

На дороге я валялась, грязь слезами разбавляла:

Разорвали новy юбкy да заткнули ею рот.

Славься великий рабочий народ,

Непобедимый, могучий народ!

 Дом горит — козёл не видит,

 Он напился и подрался,

 Он не помнит, кто кого

 Козлом впервые обозвал.

Гори-гори ясно, чтобы не погасло,

Гори-гори ясно, чтобы не погасло!

Лейся, песня, на просторе, залетай в печные трубы,

Рожки-ножки чёрным дымом по красавице-земле.

Солнышко смеется громким красным смехом,

Гори-гори ясно, чтобы не погасло!»…

Немного разбавим. Извини, Лиска, что влез.

«У меня был друг, его звали Фома

Он забыл все слова, кроме слова «чума».

Вчера было лето, а теперь зима

Наверное, мой ревер сошел с ума.

Я устал пить чай, устал пить вино,

Зажег весь свет, но стало темно.

Десять лет я озвучивал фильм,

Но это было немое кино.

Панки любят грязь, а хиппи цветы

И тех, и других берут менты.

Ты можешь жить любя, ты можешь жить грубя,

Но если ты не мент — возьмут и тебя.

Я устал пить чай, устал пить вино,

 Зажег весь свет, но стало темно.

Десять лет я озвучивал фильм,

Но это было немое кино.

И я видел чудеса обеих столиц

Святых без рук и женщин без лиц.

Все ангелы в запое, я не помню кто где.

У рокеров рак мозга, а джазмены в пизде.»

Алиса сделала усилие, чтобы не засмеяться.

«Я устал пить чай, устал пить вино,

Зажег весь свет, но стало темно.

Десять лет я озвучивал фильм,

Но это было немое кино.

Я устал пить чай, устал пить вино,

Забыл все слова, кроме слова «говно»

Десять лет я озвучивал фильм,

Но это было немое кино.»…

… «От большого ума лишь сума да тюрьма.

 От лихой головы лишь канавы и рвы.

 От красивой души только струпья и вши.

 От вселенской любви только морды в крови.

 В простыне на ветpy, по росе поутpy.

 От бесплодных идей до бесплотных гостей,

 От накрытых столов до пробитых голов,

 От закрытых дверей до зарытых зверей.

Ульянка, прикрыв глаза, сосредоточено отбивала ритм.

 Параллельно пути чёрный спутник летит.

 Он утешит, спасёт, он нам покой принесёт.

 Под шершавым крылом ночь за круглым столом.

 Красно-белый плакат — «Эх, заводи самокат!»

 Собирайся, народ, на бессмысленный сход,

 На всемирный совет — как обставить нам наш бред?

 Вклинить волю свою в идиотском краю,

 Посидеть, помолчать да по столy постучать.

 Ведь от большого ума лишь сума да тюрьма,

 От лихой головы лишь канавы и рвы…»

Неожиданно Азад сделал знак, мол стоп.

— Ты чего?

— Лиска… Ты откуда эти песни знаешь?

Она, улыбнувшись, пожала плечами.

— Во сне видела и пела. Только их другая я пела, но тоже рыжая. Что?

«Я неуклонно стервенею, с каждым смехом,

С каждой ночью, с каждым выпитым стаканом.

Я заколачиваю двери. Отпускаю злых, голодных псов с цепей на волю.

Некуда деваться — нам остались только сбитые коленки.

Я неуклонно стервенею с каждым разом!

Я обучаюсь быть железным продолжением

Ствола, началом у плеча приклада.

Сядь, если хочешь — посиди со мною

Рядышком на лавочке — покурим, глядя в землю.

Некуда деваться — нам достались только грязные дороги.

Я неуклонно стервенею с каждым часом!

Я неуклонно стервенею, с каждой шапкой милицейской,

С каждой норковою шапкой. Здесь: не кончается война,

Не начинается весна, не продолжается детство.

Некуда деваться — нам остались только сны и разговоры.

Я неуклонно стервенею с каждым часом.

Я неуклонно стервенею с каждым шагом.

Я неуклонно стервенею с каждым разом.»

…Щелчок. Кассета кончилась…

 «Из порожнего не пьют, не едят

Плесневеет тиной дно.

Ищет выводок гадких утят

Золотое толокно.

А вокруг притворно воет меч

Мох болотный да лишай.

Путь целебный прописала смерть:

Поскорей решай

И наградой неба щедрого сказ:

Лечь на сильное крыло

Где то прошлое в пыльных костях

Ядовито режет хлор.

Солнце юное детей зовет

Перья правдой заблестят.

И дарует тайну древний свод

Чистотой листа.

Тем, кто пестует сердечный костер

Холод поиска путей.

Всем покров непременно простерт

Стаей белых лебедей.

Пусть опять в соленый плен слезы

Дней разодрано сукно.

Ищут чада не жалея сил

Золотое толокно.»

… Мику отложила гитару, стиснула дрожащие пальцы.

— Вы… Хоть понимаете, что мы сделали? Это же даже не «десятка», нас же всех… — она выдохнула. — Да пошло оно. Надоело бояться да шепотом. Хватит.

Алиса прижала к себе Ульянку.

— Не вздумай кому-нибудь…

Та отстранилась и обиженно засопела.

— Я что дура. — она на мгновение задумалась. — Нет, ну дура конечно, но не настолько же. Что я не понимаю. Да ну их вообще. Пофиг-нафиг. Вот.

— Уля, а где ты на барабанах научилась?

Она пожала плечиками.

— Не знаю. Я может, это, юное дарование тут у вас.

— Только не загордись.

— Стоп. Подождите. — Костя потянулся за стаканом. — Вино где? Короче. Есть кассета с акустикой. И что с ней делать?