Часть вторая. Другой мир. Неискаженная реальность. Глава 4. Искупление.

» Ковылем по равнине бескрайней

  Поманит вдруг заветная длань.

  И уже ничего не страшно,

  Только Веры утраченной жаль.»

Желя. » Безнадежно».

Сидевший у гаража, Костя помахал рукой пришедшим.

— Здорово, Апач. Извини, что ждать заставили.

К нему подошел Конь и еще двое.

— На улицу выйти страшно, патрули кругом. Рассказывай, как оно? Как девчонки?

— С похмелья.

— Сказал бы сразу, мы бы пива подогнали… Да… Седой с вами?

Костя покачал головой.

— Погиб он. Всех спас, а сам…

Конь достал сигареты, чиркнул спичкой.

— Ладно… Шутки уже давно кончились. Давай рассказывай, что по раскладам выходит.

— Жопа полная, если коротко.

Блатные переглянулись, Хмурый, подойдя ближе, присел.

— Конкретней давай.

Апач только хмыкнул.

— А что конкретней… Девки другими стали. Понимаешь? Я на Ульянку глянул, чуть не обделался. У девчонки глаза старухи. Алиска… Волчица натуральная. Взгляд зверинный. Самурайка… Она же себе волосы обрезала, поседела, шрамы на лице свежие откуда-то. Да еще ребенок этот.

Медведь удивленно почесал затылок.

— Это… Какой еще ребенок?

— Да я откуда знаю… Пацан. Сказали, что его в Смирновке нашли. Ну в деревне, рядом с лагерем. Толком не говорят.

Конь только закрыл лицо рукой и засмеялся.

— Апач… Ты совсем уже? Не знаешь откуда у твоей бабы дите взялось?

Парень серъезно посмотрел на него.

— Вить, ты извини, конечно, но… Прекрати лучше. Мику сказала, что за этим пацаном охотятся. И у этих приказ, стрелять на поражение. Вот такие дела. А еще… У нас крылья… выросли.

Помолчали. Конь достал новую сигарету.

— Какие еще крылья, подкурил что-ли? Гонишь ведь…

— Могу показать, если не верите. — Костя встал. — Сами смотрите.

— Во, блядь, реально ведь… Слышь, ты сядь, успокойся. Мы типа все поняли.

— И значит вы сейчас в Москву хотите рвануть? Ну может и правильно, город большой затеряться легче.

— Девчонки сказали, что нас там встретить должны. Наверно те кто нам новые ксивы слепил.

— Даже вот как? Ладно это не наше дело. Короче… Вот билеты, деньги. Давай домой и посидите пока тихо. А как шумно станет… На вокзал тогда. Во сколько поезд? В восемь вечера? Время значит еще есть. И… поосторожней там. Все, разбежались.

… — И вот такая байда, братва, выходит. — Конь оглядел собравшихся. — Убить их хотят. Все хреново у них. На улицу им не выйти, кончат сразу и на хате отсидется не получится. Вычислят. Как еще до города добрались.

Один из блатных потянулся за пепельницей.

— А в Белокаменной у них какие варианты?

— Ну выходит по любому лучше. Шанс какой-то есть.

— Это что же они натворили, раз приказ живыми их не брать? И ребенок еще…

— Да какая разница. Вопрос, что нам делать, чем помочь можно. Свои ведь. Конь, ты задумал чего, поделись.

Тот вздохнул, потушил сигарету.

— Есть один вариант. Отвлечь от них надо. Шум устроить. Только шухер большой должен быть, громкий. Чтобы те про девчонок с Костей забыли.

— А конкретней, если?

— Я вот подумал… Что у нас на центральной площади находится.

— А что там? Контора, обком… Сука, да ты охренел конечно. Извини, брат.

 — По другому никак. И заставлять я никого не буду. Откажитесь, один пойду… Хмурый?

— Ну во-первых… Геройствовать он тут будет. Все идем. Не пацаны зеленые. — он оглядел собравшихся. — Только… Во-вторых. С голыми руками на такое идти. Волыны мало.

— Не проблема. Пойдем на кухню, поможешь. Крест…

Вышли на кухню.

— Стол отодвиньте.

Взяв нож, Конь присел, вскрыл линолиум.

— Принимайте, давайте.

Хмурый удивленно присвистнул.

— Ничего себе, арсенал. Даже гранаты есть. И молчал ведь…

— Типа на черный день берег, да видать время пришло… Несите все в комнату. Собираться будем.

» В одно рождение, да в три погибели,

В одно спасение, да вознесение,

Одна причина есть, да много поводов,

Одно прощание, да много проводов.

Поцелуй крест-накрест по-русски,

Помилуй поцелуем, аллилуия.»

Один из блатных положил на стол обрез, повернулся.

— А ведь выходит, Конь, ты нас на смерть подписал.

— Выходит на то. А ты уже обосрался?

— Не в тему ты сейчас сказал. Я просто понять хочу, за что под пули полезем. Не за бабки же на контору да на обкомовских буром переть.

Конь вздохнул.

— Нет, не за бабки. Считай что за Ульянку.

Его собеседник только пожал плечами.

— Ну это уже другой расклад выходит, правильный. Ты же меня знаешь. Я за Улю на что угодно подпишусь, куда угодно пойду, кого угодно завалю.

» Одно крещение на все проклятия,

А над Голгофою — да три распятия,

Из трёх покойников там два разбойника,

А третий — Царь царей в руках законников.

Поцелуй крест-накрест по-русски,

Помилуй поцелуем, аллилуия.»

— Вить, у тебя рубашка чистая найдется? А то неудобно будет.

— В шкафу глянь… Что все готовы? С Богом тогда.

Выйдя на лестничную площадку, Конь аккуратно закрыл дверь и позвонил в соседнюю квартиру. Дверь открыла старуха.

— Баб Зин… Вот, ключи тебе отдаю, мне больше они не понадобятся. А мы уходим. Совсем уходим.

Старуха внимательно посмотрела на него. Неожиданно обняла его, потом, отстранившись, перекрестила.

— Идите ребятки. А я… Я вас всех запомню. Витя, Мишаня, Леша, Ринат, Егорушка… Всех. И помолюсь, и свечки поставлю.

А пропадём ли мы, да то ли пропадом,

А попадём ли мы, да то ли попадом —

Да ой ты гой еси, да во святой Руси

Снова просим мы — сохрани да спаси.

Во дворе уже начали собираться люди. Подходили, обнимались, прощались, женщины плакали. Откуда узнали? А спроси, что полегче.

— Да что же люди… Витя, мы все с тобой пойдем.

Тот обернулся, покачал головой.

— Спасибо вам, но нет. У вас семьи, дети… Да и… Вам потом время придет, а мы… Дорожку протопчем, путь укажем. — он подошел к участковому. Рядом Петр. — Прощайте, мужики, не обессудьте. Васильич… Я ключи бабе Зине оставил. В хату зайдете, увидите. Осталось там, разберетесь уж.

Переглянулись.

— Ты не волнуйся. Пристроем по назначению. Скажи, Русиныч, где?

— Погиб он. В лагере.

«Поцелуй крест-накрест по-русски,

Помилуй поцелуем, аллилуия…»

… Смуглый, улыбнувшись, посмотрел на соседний дом, помахал кому-то.

Черноволосая девушка в очках, стоявшая у окна, подняла словно в ответ руку и рванулась было к двери.

— КУДА, СТОЙ!

— МАМА, ТАМ ЖЕ ЛЕШКА!

— Не пущу! — женщина раскинула руки в дверном проеме.

— МАМА! Я ЖЕ ЕГО ЛЮБЛЮ! ПОНИМАЕШЬ?

— Даже не думай.

— МАМА! — девичий крик взлетел к потолку. — У МЕНЯ РЕБЕНОК ОТ НЕГО БУДЕТ!

Женшина обняла ее.

— Женечка, доченька… Нельзя, сама знаешь. Нельзя. — она заплакала. — В окно смотри пока не ушел он.

… — Какой нам трамвай нужен?

— Пятый.

— Тогда поехали.

Зашли в полупустой салон, сели.

— Окно открой, пусть свежий воздух будет.

— Дождь начался.

— Не размокнешь, не сахарный.

— Кстати, братва, а ведь Ульянкин папашка тоже там наверное.

— Хорошо бы. Если увидим, поговорим тогда. По душам.

К ним подошла кондуктор.

— Оплачивать будете?

Переглянулись.

— Конечно будем. Тихий, забашляй по тарифу, сколько нужно.

Женщина оторвала билеты, подала было их и, неожиданно побледнев, отпрянула в сторону. С широко открытыми глазами дошла до сидения, что рядом с водительской кабиной. Тяжело дыша, села.

— Людка, ты чего? — сидевшая рядом женщина с красной повязкой с надписью «Контроль» удивленно взглянула на нее. — Что случилось?

— Вон, мужиков видишь?

— Тех что ли? И что? По виду вроде блатные. За проезд не заплатили?

— Заплатили. У того кто платил… под пиджаком обрез спрятан.

— А ты… ничего и не видела. И забудь. Поняла? — обернулась к окну, помолчала. — Дождь вдруг пошел. Небо заплакало… Только по кому?

… Остановка «Советская Площадь»…

— Выходим, приехали.

К милиционеру, скучающему в оцеплении, подошли трое. Один, оглядевшись, спросил.

— Скажи, пожалуйста… Вопрос такой есть. А товарищ Советов там? — он показал на здание обкома.

Милиционер недоуменно пожал плечами.

— Да вроде там его видел. А вы еще кто такие будете? Давайте, валите отсюда, здесь только по пропускам.

— Извини, начальник… — молодой парень в джинсовом костюме с воровскими татуировками на пальцах подошел ближе. — Мы же по делу интересуемся. И пропуска у нас есть. Показать?

— Что за пропуска еще?

Парень сунул руку во внутренний карман. — Да вот смотри. — он достал пистолет. Милиционер открыл было рот, чтобы закричать.

Выстрел в упор, под мокрую от дождя каску.

— Братва, парами работаем.

— Смуглый, сюда.

Выстрелы, крики…

— ТРЕВОГА!

— КТО СТРЕЛЯЛ?

— ЧТО ПРОИСХОДИТ?

Народ, толпящийся за ограждением бросился в сторону.

— Вали!

Две гранаты закатываются под милицейский броневик, стоящий у входа.

ЗА УЛЬЯНКУ!

Омоновец, закованный в кевлар, со стоном отлетает в сторону, получив заряд самодельной картечи из лупары.

ЗА ЛИСКУ!

ЗА САМУРАЙКУ!

ЗА АПАЧА!

ЗА СЕДОГО, СУКИ!

 МОЧИ ИХ!

Хмурый перекинулся через упавшее тело, не забыв прихватить обойму.

Дурак, ты был, я по македонски лучше работаю… Теперь знать будешь.

Рядом детский плач. Он повернул голову, откуда ребенок… Пацан лет пяти на тротуаре. Мужчина бросился к нему, подхватил на руки. Автоматная очередь… Хмурый повернул голову.

— Совсем охуели, козлы… Не стреляйте, здесь ребенок. НЕ НАДО!

Сейчас, пацан, унесу тебя. Вытащу как тогда и мамка твоя найдется… Что-то толкнуло его сзади. Тело отяжелело, сразу стало непослушным. Ноги перестали двигаться. Вот, суки, в спину ведь… Ничего, еще немного потерпи. Потерпи. Главное дойти, не уронить.

… Люди, толпившиеся около заграждения, увидели как к ним, шатаясь, подходит мужчина с мальчиком на руках.

— Чей? — прохрипел, выплескивая кровь. К нему с криком бросилась молодая женщина.

— МОЙ ЭТО, МОЙ!

Дура — баба приперлась, кино ей тут…

Мужчина протянул ей мальчика.

— Возьми тогда… Я все.

И ткнулся лицом в мокрый асфальт…

… — Рядовой, ты что себе позволяешь?

— Подождите, да как же… Все ведь видели, что он пацана этого из-под обстрела вытащил. Он же… без оружия был. Все видели.

— Боец… Сдать оружие. Взять его. Под трибунал пойдешь за невыполнение…