Каждый удар языка, жесткая, суровая сила его губ поверх ее, пытка, причиняемая его пальцами на ее естестве – все это так напоминало погружение в тот самый чувственный сон, который держал его в плену.

У Ларкена была причина вести себя так скандально, но что насчет нее?

Считалось ли то, что Талли мечтала о нем с того момента, как впервые увидела?

Да. О да, так оно и было.

Он выпустил ее руки, словно смог почувствовать перемену в ее настроении, то, что борьба теперь превратилась в согласие, в желание сгорать от страсти вместе с ним.

Она вцепилась в Ларкена, поцелуй стал глубже и увлек ее за собой на нарастающей волне безумия. Барон целовал ее со знанием дела, а затем его рот переместился на ее шею, плечо и вниз по переду платья.

Под жаром его губ кожа Талли горела. Ее пальцы блуждали в его волосах, которые неукротимыми и спутанными прядями падали ему на плечи.

Ларкен лег спать только в рубашке и бриджах, и она дерзко провела пальцами под полотном и прочертила ногтями линию по его крепкой груди, изучила расположенный там треугольник курчавых волос, жестких и ерошащихся под ее пальцами.

Он снова принялся за ее естество, и оно напряглось и запылало под его прикосновениями, ее бедра задрожали, сжались вокруг его руки, чтобы удержать ее там. От мучений, вызванных его ласками, Талли одновременно задыхалась и испытывала беспокойство и тревогу.

Неужели возможно так безоглядно желать мужчину? Так отчаянно хотеть того, что может дать только он?

– Да, да, – прошептала Талли, когда он расстегнул и стянул платье с ее плеч, его губы следовали вниз за бархатом до тех пор, пока не обхватили только что освобожденный сосок.

Взяв его в рот, Ларкен сосал его до тех пор, пока тот не затвердел и не превратился в твердый камешек под грубой подушечкой его языка, пославшего новый безрассудный прилив страсти по ее венам.

Когда тело Талли пробудилось под этой сладкой пыткой, он продолжил тянуть и тащить вниз ее платье, нижнее белье и сорочку, пока она не обнаружила, что осталась обнаженной.

Девушка должна была смутиться, но скорее ощущала себя как Венера, которую однажды видела в Неаполе в доме лорда Гамильтона – созревшей и готовой.

Слишком готовой.

И этот повеса знал об этом. Он снял с нее одежду и точно так же поступил со своей, торопливо сбросив рубашку и бриджи, которые легли на пол, смятые и перепутанные с ее вещами, когда их обнаженные тела слились в одно.

Головка его длинного и твердого члена коснулась ее естества, его бедра двигались, когда он погружался все глубже и глубже между ее ног.

На мгновение Талли запаниковала. Если она сделает это, то пути назад уже не будет.

Назад к чему? подумала она, когда Ларкен обхватил ее за бедра и притянул ближе, его пальцы прокладывали дразнящую дорожку вдоль ее кудряшек, ее ноги раздвинулись для него, расщелина стала влажной от желания и готовой к его прикосновениям.

Талли мечтала об одной ночи с повесой с того самого времени, как могла себя помнить. Не то чтобы она когда-либо беспокоилась о светских приличиях… то, чего она всегда хотела – это следовать своему сердцу. Своим страстям. А этот мужчина, кажется, отлично знал, как выпустить их на волю.

Скользкий и возбужденный, Ларкен скользнул по ней, потираясь членом о ее тело, глубоко целуя и лаская ее, доводя до края желания, искушая ее сделать этот последний прыжок в неизвестность.

– Что мы будем делать теперь, моя маленькая шалунья? – прошептал он хриплым голосом.

Словно у нее был какой-то выбор, когда ее тело гудело от желания, дыхание застревало в горле, и даже сердце, казалось, перестало биться.

– Возьмите меня, лорд Ларкен, – ответила ему Талли, взяв его за бедра и притягивая ближе к себе.

Освободите меня из этой тюрьмы.