Глава VIII Каторга

Всеобщая октябрьская забастовка 1905 года вырвала у царя «манифест 17 октября». Манифест этот провозгласил весьма куцую амнистию для политических заключённых. По манифесту значительному большинству революционных узников суждено было и дальше оставаться в темницах. Царь не дал им свободу, но их освободил народ.

С утра 18 октября к воротам российских тюрем стали стекаться толпы трудящихся. Они требовали освобождения всех политических заключённых. Тюремное начальство перепугалось. Царская полиция всегда терялась, когда народ проявлял свою волю и силу. Без малейшего сопротивления тюремщики выпускали на волю всех политических узников, независимо от того, попали они под манифест или нет.

Так случилось и в Москве. Администрация Бутырской тюрьмы освобождала заключённых по списку, составленному старостами тюрьмы. Освобождённых узников встречали восторженными криками и революционными песнями.

Этот радостный гул донёсся и до камер московской пересыльной тюрьмы. Там находились осуждённые на каторгу матросы-прутовцы. Их привезли сюда накануне. Заключенные не знали об их появлении в тюрьме. Староста политических заключённых не внёс их в свои списки. Администрация не сочла, конечно, нужным напомнить о них.

Матросы с замиранием сердца ждали своего освобождения. Внезапно гул стал стихать. Песни и крики доносились уже издалека. Всё стихло. В тюрьме наступила тишина кладбища. Рухнули надежды.

«О нас забыли», — с горечью думали матросы.

В ноябрьском выпуске 1905 года еженедельника «Право» появилось письмо заключённых прутовцев. Вот текст этого скорбного человеческого документа:

«Записка матросов, заключённых в московской тюрьме:

Товарищи! Мы, нижеподписавшиеся, бывшие матросы, находящиеся в настоящее время в московской центральной пересыльной тюрьме для следования в каторжные работы, слёзно просим вас, товарищи, и свободных граждан обновлённой России о нижеследующем:

Мы почти ежедневно читаем газету «Русское слово»; мы следили с тревожным чувством за теми волнениями русского общества, какие происходили в памятные для всех борцов за свободу дни октября месяца. Мы с радостью в сердце прочитали манифест от 17 октября с. г., дарующий полную свободу гражданам многострадальной нашей матушки-России. Но вместе с тем мы глубоко страдали, видя и слыша то радостное волнение г. Москвы, которое происходило 18 октября перед стенами нашей тюрьмы-могилы, когда товарищи-граждане пришли освободить своих товарищей, попавших в несчастную тюрьму в борьбе за свободу. Мы глубоко страдали, у нас у каждого слёзы на глазах стояли, но принять участие или разделить то радостное волнение, которое охватило всех находившихся около стен тюрьмы при освобождении товарищей, мы не могли. Одна радость в октябрьские дни была у нас, хотя и недолго. Мы думали, что при амнистии несчастным страдальцам за правду не забудут и нас. Но надежды наши не оправдались: не сбылись наши глубокие думы о свободе. ...Описать горе, которое охватило нас, никакими словами, никаким пером невозможно. Все надежды рухнули, как сражённый бурею дуб. Все, все наши мечты, заветные мечты и думы разлетелись, как дым, невозвратно. Спрашивается, где же правда? Где её искать? К кому обратиться за нею? Ответа на это мы всю долгую службу не получали и не получим, думаем, и теперь. Горько писать эти строки, но ещё мучительнее всё это переносить. У нас у всех сердце кровью обливается, руки опустились. Мы люди тёмные и несведущие, не знаем, куда идти, к кому обратиться за помощью. И вот по неизъяснимому влечению мы решили обратиться к вам, товарищи, в надежде на вашу помощь, чтобы на ближайшем митинге вы напомнили о нас, прочитав эту записку, и тем помогли бы нам материально и нравственно.

Вместе с тем мы просим вас, чтобы вы напомнили, что в общем движении революционных партий флот сыграл немаловажную роль: он первым из всех категорий военных поднял открыто знамя восстания. Мы первые с оружием в руках поднялись против существующего деспотизма, хотя и с некоторыми своими требованиями, но сводящимися к одному девизу — свобода. И последствия этих восстаний, мы думаем, вам известны: некоторые наши товарищи расстреляны, многие уже томятся в Сибири; нас тут сидит тридцать пять человек, а сколько ещё впереди жертв из Кронштадта и с «Потёмкина».

Где же эта столь прославленная у нас правда? Где же, скажите, куда обратить свои взоры за помощью? Не сон ли это? О нет! Это горькая, мучительная действительность. Кандалы, побрякивая на ногах, напоминают ясно об этом.

Товарищи, простите нас за всё вышеизложенное. Это стон наболевшего сердца, стон измученных страдальцев за святое дело родной земли. Но довольно об этом. Мы хотели бы через вас, товарищи, напомнить о себе всем своим свободным гражданам.

Затем до свидания. Остаёмся с уважением к вам моряки-страдальцы: Николай Хинц, Иван Егоров, Константин Волоснухин, Шамсуд Хабибулин, Иван Фомин, Иван Токарев, Владимир Петров, Степан Лудков, Леонид Котиков, Гавриил Колёсников, Сергей Ткачёв, Иван Орлов, Яков Иванов, Григорий Оболенев, Николай Рынков, Яков Смирнов, Иван Субботин, Андрей Анненков, Алексей Комков, Михаил Темнов и др.»[54].

Партийные комитеты, военные ячейки, революционный Красный Крест спохватились и начали искать путей к бутырским пленникам. Но момент был упущен, и то, что легко могло совершиться вчера, сегодня оказалось немыслимым: реакция оскалила зубы.

Матросов поспешили увезти из Москвы раньше, чем к ним подоспела товарищеская помощь.

Москва не успела освободить прутовцев; это сделала Чита. Пятнадцать матросов-прутовцев перевели из Москвы в акатуйскую каторжную тюрьму. В Чите в это время образовался Совет рабочих и солдатских депутатов. Узнав о прибытии прутовцев в Акатуй, Совет постановил освободить их. Во главе читинского Совета находился Виктор Курнатовский, испытанный революционер, один из старейших русских марксистов. Взяв с собой пять солдат и требование об освобождении матросов, Курнатовский отправился в Акатуй.

Под начальством смотрителя акатуйской каторги Фищева было семьдесят казаков и тюремные надзиратели. От Акатуя до Читы было около трёхсот вёрст плохой дороги. Если бы Фищев арестовал Курнатовского и пять сопровождающих его солдат, то не скоро пришла бы матросам помощь из Читы. Но Курнатовский предъявил требование с печатью Совета. Это была бумага. Бумага с печатью — закон для всех царских бюрократов, и Фищев освободил прутовцев.

Читинский Совет помог им покинуть Забайкалье. Несколько матросов вернулись к родным в свои деревни. Их, конечно, снова арестовали и сослали на каторгу. Но большинство освобождённых прутовцев скрылись.

Как известно, реакция, наступившая в 1907 году, начала устанавливать в каторжных тюрьмах небывалый по своей жестокости режим. По приказу царя тюремный режим политических преступников уравняли с положением уголовных заключённых. Администрации было приказано обращаться к политическим на «ты», заставлять их вставать при появлении начальства, на них распространялось наказание розгами.

Особенно тяжело было положение каторжан из матросов.

Но ничто не могло, однако, поколебать их мужество.

Матросы участвовали во всех протестах и бунтах политических против жестокостей администрации. Многие из них — Воробьёв, Денисов, Киримов, Симоненко и другие — погибли в рудниках от жестоких наказаний за бунт и неповиновение.

Черноморский матрос Симоненко в течение трёх лет бойкотировал начальника шлиссельбургской каторжной тюрьмы: не разговаривал с ним, не вставал при поверке, не принимал из тюремной конторы даже писем из дому, не являлся по вызову начальства. Почти все эти три года Симоненко провёл в карцере. Его перевели в знаменитый по своей жестокости Орловский каторжный централ. Но и здесь Симоненко не смирился, показывая всем узникам пример борьбы за звание революционера. К нему применили наказание розгами. Это было величайшее унижение. Симоненко в знак протеста уморил себя голодом.

Великая Октябрьская социалистическая революция открыла перед матросами двери тюрем и границы СССР.

Но немногие потёмкинцы сумели воспользоваться этим счастьем. Многие погибли на чужбине от голода, болезней и увечий, полученных на работе. Некоторые обзавелись семьями, окончательно осели в чужих странах. Многие из них умерли: с тех пор прошло пятьдесят лет.

В настоящее время в Румынии проживает ещё около восьмидесяти потёмкинцев. Большинство из них работают на заводах Плоешти и Констанцы. Все они — персональные пенсионеры, но продолжают участвовать в строительстве социализма в Румынской Народной Республике. Потёмкинцы Василий Бягин, Иван Гиблинов, Василий Пучин, Захар Куликов и другие являются членами Румынской рабочей партии. Бывший комендор Захар Куликов стал коммунистом, когда партия находилась ещё в подполье. Матрос Иван Шеблыкин при народной власти получил землю и стал сельским активистом.

Советское правительство высоко оценило революционный подвиг матросов броненосца «Потёмкин», наградив их в связи с пятидесятилетием со дня восстания правительственными орденами.