Он скользнул взглядом по мне и кивнул, так честно и прямо, что это застало меня врасплох.

— Я скучаю по футболу каждый день. — На секунду мы встретились взглядами, и он быстро отвел его, когда сглотнул.

И что...

— Почему же тогда не играешь? — спросила я прежде, чем смогла остановить себя. Что самого ужасного он может сделать? Не ответить? Сказать, чтобы я занялась своими проблемами?

Любопытство убило Сал. (Примеч.: Иносказание английской пословицы «Любопытство убило кошку»). Скажем так, поймав волну, я спросила Рейнера Култи о секрете, которым, была уверена, он охотно не поделится.

Я все еще не совсем понимала, почему он отвечает на мои вопросы, но хотела услышать все, что он мне скажет.

Немец ровно и медленно выдохнул.

— Ты знаешь, почему я на пенсии?

Он в третий раз получил разрыв ПКС. После начальной терапии пошли слухи, что он не восстановится на сто процентов, или даже на девяносто, или на восемьдесят, или семьдесят процентов. Люди говорили, что он слишком стар. Ситуация усложнилась из-за артрита на пальце ноги и других мелких травм, которые накапливались с годами. И когда это случилось, все понимали, что его уход неизбежен.

Вскоре после появления слухов Рейнер «Король» Култи объявил об отставке, положив конец своей карьере.

Собиралась ли я все это ему рассказать? Точно нет.

Я согласно кивнула и сказала:

— Да.

— Мне потребовалось много времени, чтобы вылечиться, — сказал он. И больше ни слова.

Я поняла, что не имею на это никакого права, когда поймала себя на том, что медленно поворачиваю голову и с недоверием смотрю на него.

— Окей. А потом?

Он пожал плечами.

Рейнер Култи пожал плечами, будто фраза «О, мой ПКС долго не заживал» была достаточной, чтобы объяснить, почему он не играл в свой любимый вид спорта в течение последних двух лет. Он мне не соврал. Он все еще любил футбол. Он не мог так легко отказаться от великой любви. Я могла сказать это по высокомерному взгляду, которым он наблюдал за командой. Он смотрел на некоторых игроков так, словно они были дерьмом, которое он хотел бы стряхнуть с подошвы ботинка, если они не сделают все правильно. Ты так не реагируешь, если тебе все равно.

Он меня не обманывал, когда говорил, что скучает по футболу.

— Это заняло сколько? Шесть месяцев? Восемь? — спросила я, медленно моргая.

На что он сказал:

— Все еще не до конца зажило. — И я со всей очевидностью поняла, что он мне нагло врет. Он не производил на меня впечатления человека, который раздувает из мухи слона по поводу своих травм.

Поэтому я сказала то, что сказала бы любому другому игроку, с которым у меня были хорошие отношения, вот только он точно им не был.

— Чушь собачья.

— Извини?

Я рассмеялась.

— Это чушь собачья. У тебя все еще болит колено? Да ладно. Неужели похоже, что я родилась вчера? У меня с шестнадцати лет что-то ежедневно болит, и я уверена, что и у тебя тоже. — Я покачала головой и опять рассмеялась, прежде чем снова сосредоточиться на дороге. — Боже. В следующий раз просто скажи мне не лезть не в свое дело, вместо того чтобы пороть несусветную чушь.

А чего еще, черт возьми, я ожидала? Он и так сказал больше, чем я вообще надеялась узнать.

— Ты ничего не знаешь, — огрызнулся он.

Еще одна вещь, которой я не должна удивляться.

— Я знаю достаточно. — Поскольку я действительно знала, его объяснения выглядели как полный бред.

— Что, черт возьми, это должно значить? — в голосе Култи послышались нотки гнева. — Твою мать, — добавил он.

Ну, ни хрена себе?

Я почти благоговела перед ним… почти, и я точно не могла найти в себе силы разозлиться на его отвратительный тон и слова.

— Ты знаешь, что я имею в виду. Слушай, я не хотела тебя злить. Я только поинтересовалась, почему ты так долго не играл. Это не мое дело, хорошо. Прости, что спросила.

Последовала пауза.

— Объясни, что ты имела в виду.

Он хотел понять, но в глубине души я знала: он не хочет, чтобы я ему говорила. Я продолжала смотреть вперед и покачала головой, смех и веселье исчезли с моего лица.

— Это не важно.

— Это важно, — настаивал он.

Я держала рот на замке.

— Скажи мне.

Ага, я лучше помолчу. Никто не стоял рядом и не протягивал мне лопату, чтобы я сама начала рыть себе могилу.

— Ты думаешь, я вру? — холодно спросил Култи.

Я судорожно сглотнула. Ведь он спросил, верно? Я тщательно подобрала слова и ответила:

— Я не говорю, что ты врешь. Я уверена, что у тебя болит колено, но не может быть, чтобы именно поэтому ты перестал играть. Даже если ты восстановился только на шестьдесят процентов, пятьдесят процентов, это не имеет значения. Ты все равно мог бы играть с друзьями, или что-то в этом роде. Пинать мяч в одиночестве, не знаю. У тебя есть деньги, чтобы построить свое собственное поле, если не хочешь, чтобы тебе мешали. Похоже, ты сам отправил себя в отставку. Ты уже говорил мне, что скучаешь по игре. Я просто не верю, что что-то вроде небольшой боли остановит тебя хотя бы от этого… Знаешь что? Это не важно. Я рада, что ты наконец-то начал пинать мяч.

Через несколько часов я поняла, что должна была все сделать иначе.

И как ужасно поступила на самом деле. Я поняла, как облажалась. Поняла, как сильно облажалась. Я прекрасно знала и понимала людей, которые несли свою гордость и высокомерие как щит, и как они держались с теми, кто нападал на них. Или с теми, кто жалеет их, что еще хуже.

Я ясно это видела, потому что мне хорошо известно, как сильно я ненавижу тех, кто жалеет меня.

Проявлять жалость к мужчине, способному превратить мою жизнь в сущий ад на поле, мужчине, который когда-то испытывал такую страсть к футболу, что, казалось, она зажигала его изнутри, — это равносильно попаданию во все природные катаклизмы разом.

Забудьте о том, что я пыталась быть с ним дружелюбной. Или отвезла его домой и никогда не спрашивала, почему подвезти его он попросил именно меня, а не водителя или не вызвал такси, или не обратился к Гарднеру, или к Грейс, или к кому-то еще, кто был лучше знаком с ним, чем я.

Как говорит мой брат: «ты сотворила это собственными руками». Я привлекла к себе внимание демона-перфекциониста, и мне больше некого было винить за это.

Следующие две недели моей жизни можно было бы свести к трем ключевым словам: физический и эмоциональный ад.

Любая связь, которую я установила с Култи, была разрушена в тот день, когда я надавила на него ради ответов в своей машине. И высмеять его, сказав, что он использовал свою травму в качестве отговорки, стало просто глазурью на торте.

С тех пор я ни разу не подвозила его домой. На первой же тренировке после того, что назвала «Днем Допроса», я не удивилась, когда он начал мучить меня на совершенно другом уровне.

Без шуток.

— Какого черта ты делаешь?

— Слушай меня!

Бла, бла, бла, это полная херня, бла, бла, бла, что-то, какая-то хрень, что-то, дерьмо, бла, бла, бла.

Но больше всего мне понравилось, когда он сказал:

— Так вот как девочки играют в футбол?

Ох, парень.

Я слышала это и раньше. И все равно каждый раз меня это задевало.

Но если он хотел, чтобы я и команда показали ему, как играют девушки, то его желание исполнилось. Мы все жаждали его крови. Большинство из нас выросли, играя в футбол во дворе с мальчишками, и мы по опыту знали, что надрать им задницы так же просто, как и девушкам.

Я не могла припомнить, когда в последний раз тренер был такой мстительной задницей по отношению ко мне. Култи не говорил мне ничего мало-мальски приятного или дружелюбного. Все только по делу. Все в стиле суровой «я-собираюсь-сломать-тебя-чтобы-получить-то-что-я-хочу» любви.

Каждый день был хуже предыдущего. Гарднер ничего не говорил. Он похлопал меня по спине и сказал, чтобы я держалась.

Стало трудно высоко держать голову и не обращать внимания на гадкие оскорбления. Я изо всех сил старалась сосредоточиться на словах, которые исходили из его рта, и получить новые знания, но это было очень непросто. К концу первой недели Дженни, спортсменка мирового класса, задыхаясь, спросила:

— Что ты ему сделала? — сразу после того, как Култи накричал на меня, считая, что я должна была сделать сложный удар, вместо того чтобы делать пас.

Что я могла ей сказать? Ничего. Я ничего не могла ей сказать, не упомянув, что несколько раз подвозила его домой.

— Понятия не имею, — ответила я ей.

— Опять из-за Эрика?

— Нет. — В последние несколько недель я получала все меньше и меньше сообщений об Эрике и Култи. Я серьезно сомневалась, что командные фотографии с нами, на которых мы стояли рядом друг с другом, имели к этому какое-то отношение, а Сиена больше не упоминала о выпуске видео с пресс-конференции.

Дженни поморщилась, вытирая шею воротником футболки.

— Тогда принеси ему кекс или что-нибудь в таком роде, Сал, потому что это переходит все границы. Не знаю, как ты еще не расплакалась.

Вот как все было плохо. Все мышцы в моем теле были напряжены еще до начала тренировки, и я так и не могла расслабиться после. Марк изо всех сил старался чаще поддразнивать меня, чтобы вывести из состояния изможденного зомби.

Но это едва ли помогало.

А потом мне наконец-то надоело.

— Если бы ты сделала как надо...

Если бы сделала как надо. Если бы я сыграла иначе, мы могли бы выиграть пять очков вместо одного.

Он был несправедлив, и все это знали. Хоть кто-нибудь что-нибудь сказал?

Конечно, нет. Никто не желал подставлять свою задницу, и я не могла их за это винить.

И самое главное, сказала ли я что-нибудь? Нет. Я стояла, пока Гарднер и Култи обсуждали, что и как мы могли бы сделать лучше в нашем последнем матче перед началом сезона. Я молчала, пока Култи взваливал на мои плечи всю тяжесть за «почти проигрыш», и кивала, когда мне полагалось.

Он был прав. Я действительно упустила несколько возможностей. Я и не стала бы этого отрицать.

Правда, то же самое сделала половина членов нашей команды. Но разве кто-нибудь упомянул об этом? Гарднер сделал несколько обобщений, не называя никого по имени, даже когда было очевидно, кто именно сильно напортачил. Он не получал удовольствия от унижения игроков прилюдно, вместо этого отводил человека в сторону и разговаривал с ним лично.