— Да.

Папа выдохнул, и мне пришлось бороться с желанием взять у него бутылку и сделать глоток.

— Он сегодня был на трибунах, чтобы я могла играть. Он будет сидеть и в финале, так что я тоже смогу играть, — медленно объяснила я. — Другие девушки жаловались на то, что он выбирает фаворитов, так что… — События последнего месяца моей жизни внезапно снова будто обрушились на мои плечи, и все, что я могла сделать, это беспомощно пожать ими.

Папа пристально посмотрел на меня, а потом еще немного пристальнее. Одно из его век слегка задрожало.

— Расскажи мне, что случилось.

Я так и сделала. Рассказала ему о том, каким образом мне снова разрешили играть, но как изначально отстранили.

В ответ папа выпил полбутылки. Он выглядел так, будто вот-вот лопнет. Если кто-то и понимал значение действий Култи, так это он.

— Сал…

— Да?

— Что ты собираешься делать?

— Я не знаю.

Он посмотрел на меня.

— Ты знаешь, что нужно делать.

— Я не знаю.

— Ты знаешь.

Боже, так вот на что был похож разговор со мной?

— Папа… Я... я не знаю. Я даже не знаю, что и думать обо всем этом. Мы в совершенно разных лигах. Я — это я, он — это он. Это никогда не сработает.

Он серьезно кивнул.

— Я знаю. Ты слишком хороша для него, но я не учил тебя быть такой тщеславной.

О, Боже. Почему я вообще пыталась с ним говорить об этом? Я начала хохотать.

— Я не это имела в виду, и ты это знаешь. Черт побери.

Папа улыбнулся и прижал прохладное стекло пивной бутылки к моему колену.

— Он знает о твоей маленькой одержимости?

Я одарила его взглядом «ты что, издеваешься?», который заставил его усмехнуться в ответ.

— Я хочу их увидеть.

— Увидеть что?

— Твои крылышки трусливой курицы, — невозмутимо произнес он.

Я простонала.

В ответ он начал кудахтать.

— Я всегда знала, что ты сумасшедший.

Папа фыркнул.

— Я думал, ты тигрица, hija mia (исп. дочь моя).

Вот так он заговорил об этом. Мой отец заговорил именно о том, о чем я беспокоилась. Неужели я действительно потеряла мужество?

— Я не знаю, как ему сказать. Я даже не знаю, почему он думает, что у него есть чувства ко мне, папа. И что мне теперь делать? Он делает все эти вещи и говорит всякую ерунду, хотя никогда раньше даже не давал мне понять, что думает обо мне как не просто о друге. И что мне теперь делать?

Отец бросил на меня взгляд, говоривший, что он явно не впечатлен тем, что я спрашиваю его мнение.

— Ты действительно хочешь, чтобы я тебе сказал?

Я кивнула.

— Когда встретил твою маму, я точно знал, кто она. Все знали, кто она. Я уже говорил тебе, что не я заговорил с ней первым, она сама подошла ко мне. Мне нечего было ей предложить. Я даже не закончил среднюю школу, а твоя мама была дочерью Ла Кулебры. Не имело значения, сколько раз я говорил ей, что она может найти кого-то получше, она никогда не уходила. Если для нее не имеет значения, что мы никогда не разбогатеем, то почему я должен ее отталкивать? Я любил ее, и она любила меня, а когда у тебя есть любовь, ты находишь способ заставить все работать. — Он снова прижал бутылку к моему колену. — Ты можешь получить все, что захочешь. Все, что ты когда-либо хотела. Ты много работала для этого, и я знаю, что ты это знаешь. «Я могу и сделаю», помнишь?

— Вот что я тебе скажу. Я знал, что что-то происходит, когда ты появилась с ним в моем доме. Ни один мужчина не поедет навещать твою семью, потому что ему скучно. Никто не стал бы проводить с тобой столько времени, если бы не хотел большего, а мой день рождения был несколько месяцев назад, Саломея. — Он указал на свою грудь, где билось сердце. — Думай сердцем, а не головой. Я никогда не видел, чтобы ты отказывалась от любой возможности, которая тебе представлялась. Не начинай и сейчас.