— Что же это я? Ты же, наверное, хочешь есть? Нет… Есть будем потом, тебе немедленно нужно принять ванну… Сейчас, сейчас… Я достала чудесный хвойный экстракт.

— Не стоит, мама, я только что из бани.

— Из какой бани? — Анна Ивановна испуганно уставилась на сына.

— Из обыкновенной, — улыбнулся Слава. — Мамочка, милая моя мамочка, там, где я жил, не было ванны. Я привык к бане. И ты знаешь, это совсем неплохо.

— Ну, а есть-то ты будешь?.. Или привык к забегаловкам?

— Если только самую малость…

Она вздохнула и поспешно сказала:

— Просто перекусишь, а когда придет папа, сядем ужинать.

— Кстати, когда он придет? — спросил Слава.

Анна Ивановна снова вздохнула и опустила голову.

— Тогда будем ждать. — Слава решительно открыл дверь в кабинет отца.

Ему вдруг показалось, что он никогда прежде не бывал здесь, не видел этих книг, сомкнутыми рядами стоявших на полках, этих картин — только подлинники, — густо облепивших стены, статуэток, антикварного торшера, почерневшей от времени бронзы.

На столе, как всегда, ничего лишнего. И лишь пухлая рукопись, небрежно брошенная на зеленое сукно, вносила некоторую дисгармонию в этот многолетний порядок. «Чья-то диссертация… Папаша, по обыкновению, в трудах! — подумал Слава. — Интересно, изменился ли старик внешне?»

Он поймал себя на том, что ждет отца с нетерпением, одновременно боясь этой встречи. С матерью они встретились, в общем-то, так, как он и предполагал. Мать всегда мать. А вот как получится с отцом?..

Слава сел в любимое кресло-качалку Сергея Сергеевича и почувствовал, что нестерпимо хочется спать. Он здорово-таки устал, что там ни говори о сервисе и прочем, а пролететь десять тысяч километров — испытание серьезное. А потом еще эта баня, две кружки пива…

Когда Анна Ивановна вошла в кабинет, Слава безмятежно спал. Она села рядом и долго смотрела на него. Заметила сеточку морщин у глаз, рано пробивающуюся седину в густых (совсем как у отца!) волосах. И внезапно со страхом подумала, что не узнает в этом бородатом человеке, сладко посапывающем в кресле, своего сына. От прежнего Славы остались, пожалуй, только ресницы, густые, длинные, загибающиеся. А заострившийся нос, толстые пальцы с остриженными под корень ногтями… Все это принадлежало другому человеку, которого она не знала.

Она печально покачала головой, выключила свет и на цыпочках вышла из комнаты.

Сергей Сергеевич пришел в десятом часу вечера. От него пахло морозом и коньяком. Пока он раздевался, Анна Ивановна не решалась сказать о приезде сына. Сергей Сергеевич не обратил внимания на ватник Славы, тем более что на вешалке было много другой одежды. Он прошел в свой кабинет и споткнулся в темноте о Славин рюкзак.

Он не удивился, увидев спавшего в кресле Славу. К этой встрече Кулагин готовил себя долго и тщательно, с самого того дня, когда пришла телеграмма.

Сергей Сергеевич подошел к Славе, осторожно прикоснулся к его голове, и тот сразу же вскочил на ноги, оттолкнув кресло-качалку.

Они молча обнялись, потом отстранились, в упор разглядывая друг друга.

— Это хорошо, что ты приехал, — сказал отец.

— Надеюсь, — серьезно ответил сын.

— Будем обедать? — спросил отец.

— Точнее, ужинать, — поправил сын.

— Извини. Работа… — потупился отец.

— Честь труду! — гаркнул Слава.

Они молча, как случайные соседи по гостиничному номеру, прошли в столовую.

Во время ужина не было разговоров. Когда покончили с едой и Анна Ивановна ушла на кухню мыть посуду, Сергей Сергеевич жестом пригласил Славу в кабинет. Достал из стола большую коробку с сигаретами, раскрыл, пододвинул к сыну.

— Если не возражаешь… — Слава полез в карман, вытащил кисет.

— Ты стал курить трубку? — удивился Сергей Сергеевич.

— Нет, — Слава покачал головой, — осталось еще немного махорки. Канская… Прекрасная штука.

— Понимаю, — сочувственно наклонил голову Сергей Сергеевич.

— Ну что ты, батя, — рассмеялся Слава, — это в порядке пижонства. Вообще-то я там курил ленинградский «Беломор» и московскую «Приму».

— Извини, а где это «там»? — тихо спросил Сергей Сергеевич.

— На далеком Севере эскимосы бегали, — пропел Слава. — Короче говоря, отец, побывал я в разных местах. На острове Диксон, в Дудинке, в Норильске, но больше в тундре…

— Ты доволен? — перебил Сергей Сергеевич.

— Чем? — спросил Слава.

— Всем, что было, всем, что испытал?

— А что было? Признаться, ничего особенного. И испытал не так уж много. Увы, ничем обрадовать или огорчить не смогу… Расскажи лучше о себе.

— Ну, обо мне в следующий раз. Давай все-таки сначала о тебе, Слава.

Это был странный разговор. Да и не было никакого разговора. Так, ответы — вопросы, вопросы — ответы. И еще молчание…

Пришла Анна Ивановна. Села в уголке, стала слушать.

Она их не смущала, потому что ни отец, ни сын не замечали ее.

— Чем думаешь заняться?

— Не знаю, право… Пока не знаю.

— Ты приехал окончательно? Или так, на время?

— Тоже не знаю… Памятник бабушке поставили?

— Само собой…

— Хороший?

— В смысле качества материалов?

— Ив этом тоже.

— Мрамор и гранит.

— А… она умерла сразу?.. Не мучилась?

— Нет, у нее была легкая смерть. Во всяком случае, гораздо легче, чем жизнь. Вечером легла спать, а утром не проснулась.

— Что нового в городе?

— В смысле чего?

— В смысле планировки.

Сергей Сергеевич взглянул на сына, но тот был серьезен. Отец на секунду растерялся, не угадывая, издевается Слава или нет? Решил промолчать.

— Ты поступил куда-нибудь? — переменил тему отец.

— Да, — кивнул Слава, — на заочное отделение.

— В медицинский?

— Там же нет заочного.

— Ах да, верно… Куда же?

— Вторая древнейшая профессия.

— Как?! Журналист?

— Прошу любить и жаловать! — криво улыбнулся Слава и выпустил желтый клубок махорочного дыма.

Анна Ивановна, не выдержав, тяжело вздохнула. Муж повернул голову и, заметив наконец, что она тоже сидит тут, удивленно приподнял брови.

— Аннушка, принеси стакан воды. Похолоднее…

— А тебе привет, отец, — хмуро сказал Слава.

— От кого же?

Слава молчал, сосредоточенно гася самокрутку в бронзовой пепельнице. Анна Ивановна снова села в уголок, сложила на коленях руки.

— От Горохова… Надеюсь, не забыл такого? У тебя в клинике работал. Потом выгнали…

— Не забыл, — медленно выцеживая воду из стакана, сказал Кулагин-старший. — За привет спасибо… Где он обретается?.. На Камчатке?

— Ты не поможешь мне разыскать Крупину? — не ответив, попросил Слава. — Она вроде бы в Москве?..

— Была. — Сергей Сергеевич пристально посмотрел на сына. — А в настоящее время Тамара Савельевна работает в моем институте… Тоже хочешь передать привет?

— Конечно! А что?

— И ты полагаешь, ей это доставит удовольствие?

— А почему бы и нет?

— Ну-ну…

Так прошел этот вечер и часть ночи. На первый взгляд приезд сына ничем не нарушил ритма жизни в доме Кулагиных. Но так казалось только на первый взгляд…

После той ночи, когда Колодников, не желая того, пошел тайком, проходными дворами к институту и долго смотрел на светящиеся окна отделения, где в одной из палат лежала Нина, после ночи, которую он провел почти без сна, думая о том, что же будет с ней дальше, захочет ли она все-таки жить или снова попытается покончить с собой, Павел решил зайти к ней в палату.

Это решение вызревало в нем медленно, а осуществилось стремительно. Он позвонил в ординаторскую Фатееву, договорился с ним, что тот отложит на полчаса все свои дела, ибо крайне нужен ему, Павлу Колодникову.

Фатеев согласился, предположив, что молодой хирург хочет поделиться тайной сердца. Он почти не ошибся, не угадав главного — объекта его внимания.