— Ну?
— Ты тогда еще обиделся, что я не сказала, о чем мы с ней шептались…
— Разумеется, помню. Ну и что?
— Крупина предложила мне перейти работать к ним… И Кулагин, кажется, не против. Крупина ему сказала обо мне… Словом, он не возражает. Может, согласиться?
— И ты еще спрашиваешь?.. Немедленно соглашайся!
Он заметался по комнате, выстукивая шлепанцами пулеметные очереди по паркету.
— Это же замечательно! В конце концов, ты не молоденькая девушка, чтобы бегать по этажам, выслушивать обывательский вздор в квартирах, нервничать во время приема… Ну, разве я не прав?
— Возможно, — тихо ответила Ксения. — А куда прикажешь деть восемнадцать лет жизни? Тебе это трудно понять и представить… Однако я устала. Ты такой шумный! Психованный!.. Это у тебя дистония, а не у меня.
Валерий поцеловал ее и на цыпочках вышел из комнаты, осторожно прикрыв за собой дверь. Ксения проводила его взглядом. Потом долго лежала на спине, смотрела на тяжелую хрустальную люстру, низко свисавшую с потолка. Люстра была дорогая и какая-то бестолковая — вкусы у ее предшественницы Полины были странные, — но Гаранина вообще-то думала о другом: «Смешно… Но что было, то было: впервые в жизни ты грохнулась в обморок, как актриса на сцене… Зачем сказала Валерию о Кулагине? Теперь он будет приставать, настаивать… Легко сказать — уходи».
Тысячи больных она вылечила, вернула в строй за эти годы… Конечно, бывали и неприятные, а порой невыносимо тяжелые минуты, но они-то забываются, а светлые, радостные магнитом притягивает память и цепко держит, пока жив человек. И что же — взять и всему изменить? А если ее дело — лечить, каждый день лечить, каждый день принимать заболевших людей, приходить к ним на дом, выписывать лекарства, назначать процедуры?..
Ксения откинула одеяло, встала, подошла к письменному столу. Увидела свой раскрытый дневник, удивилась, что забыла убрать его накануне… А может, Валерий читал?..
С каким-то странным нетерпением Ксения начала листать страницы: читала и удивлялась, словно и не она вовсе писала эти строчки. Иногда находила грамматические ошибки, машинально исправляла их и продолжала читать дальше, держа в руке карандаш. И внезапно самолюбиво подумала, что все-таки сделала много хорошего людям.
«…У Евстигнеева застала дома нотариуса. Пишет завещание. Две недели назад был премирован путевкой в санаторий на Южный берег Крыма. Пришел за санаторно-курортной картой в заводскую медсанчасть, а молодой врач безапелляционно заявил:
— У вас, товарищ Евстигнеев, грудная жаба, поэтому вам незачем ехать в санаторий.
Спрашивает меня:
— Что же это такое, Ксения Андреевна? Откуда она у меня взялась, эта проклятая жаба?..
— Вы только не нервничайте, Александр Кузьмич, — говорю.
— Как же не нервничать, когда родственнички понаехали, засуетились… Вдруг все такие чуткие стали…
Пробыла у него долго. Выслушала, попросила сделать с десяток приседаний, посмотрела результаты электрокардиограммы, анализы — и категорически успокоила:
— Нет у вас никаких причин для волнений. Верьте мне! Можете лететь хоть в космос, а не то что в Крым…
— Правда?!
— Знаете что, Александр Кузьмич, завтра же покупайте билеты на поезд, а карту я вам сама подготовлю, с утра зайдите ко мне.
Ах, человеческое слово!.. Неразумно сказанное, ты иногда бьешь и жалишь сильнее пули…»
«…Винникову вчера исполнилось восемьдесят лет. Он историк. Рот полон зубов. Интеллект сохранен полностью. Мудр. Критичен. Как же хочется продлить ему жизнь! Он так много еще может дать людям! Старость — тоже жизнь, и, если она разумно организована, прекрасная жизнь.
С каким сарказмом Винников сказал мне, что если остаток его жизни будет состоять лишь из назойливых мер предупреждения смерти, то он готов перестать бороться. Потом погладил мою руку и лукаво прищурился:
— Милая Ксения Андреевна, а ведь вы-то и продлеваете мне жизнь.
— Да чем же, Аркадий Петрович? — я была удивлена.
— Тем, что прописываете всего лишь один препарат — желание жить! Поверьте старику — это на редкость важно… Меня многие врачи лечили, я от них отказался. К вам одной и обращаюсь. А знаете почему?
— Почему?
— У меня есть старый приятель, ему скоро девяносто два стукнет. Так вот, он любит повторять: «Два врача лучше трех, а один — несомненно лучше двух!..» Как вам это нравится?»
26
Когда к нему впервые после реанимации допустили жену, его предупредили, что свидание будет очень коротким: Манукянц еще не совсем пришел в себя. Да он и сам чувствовал, что состояние его неважное; кружилась голова, сухие губы с трудом раздвигались, сердце стучало с перебоями.
Манукянц не верил, что смерть отступила: просто дала передышку. Как во время неподготовленного наступления: сначала вроде все по плану, а потом выясняется, что резервов-то и нет. Притормозили, залегли, остановили танки. Вот перегруппируются, тогда снова можно вперед… Рубен Тигранович не верил, что после случившегося с ним он будет жить, хотя приходил сам Кулагин, поздравлял.
Манукянц пытался улыбаться, но в душе был убежден, что дни его сочтены.
И потому, когда пришла Мария Герасимовна, он, с трудом ворочая языком, выдавил:
— Машенька… Возьми бумагу… Пиши…
— Я готова, Рубен, — поспешно ответила Мария Герасимовна. Кто-кто, а она-то знала своего мужа лучше всех. Она почувствовала, что с ним нельзя сейчас спорить, нельзя возражать.
— Пиши… «Первому секретарю областного комитета КПСС… Товарищу… Фирсову»… Написала?
— Да, — кивнула Мария Герасимовна. — Ты только не волнуйся, Рубен.
— Я спокоен, Маша… Пиши дальше… «Считаю своим долгом коммуниста и солдата… сообщить вам… что заведующий отделом по учету и распределению жилой площади Георгий Васильевич Клепанов… использует свое служебное положение, понуждая работников отдела к выдаче ордеров… лицам, не имеющим на то достаточных оснований. Он тем самым дискредитирует в глазах трудящихся… Советскую власть… и позорит звание коммуниста. Лично меня Клепанов заставлял оформить ордер гражданину Федорчуку на получение трехкомнатной квартиры. Когда я отказался выполнить…» это… это… Маша, дай мне воды…
Он сделал всего лишь глоток, хотя его давно мучила жажда, поставил стакан на тумбочку, вздохнул.
— Ничего, Машенька, все будет хорошо… Пожалуйста, пиши. «Клепанов стал угрожать мне какими-то письмами, из коих следовало, что я предлагал за взятки ордера на квартиры… Прошу вас разобраться в этом деле и наказать меня в случае подтверждения моей виновности. Прошу также дать указание пересмотреть дело моего предшественника на должности инспектора, осужденного как взяточника… Предполагаю, что в этом деле замешан и Клепанов как руководитель, подставивший под удар невиновного человека. По состоянию здоровья не имею возможности обратиться к вам лично. С уважением, Р. Манукянц, член КПСС с 1937 года».
Он взял из рук жены лист бумаги, подложил книгу, которую кто-то забыл в его отдельной палате, и, тяжело водя ручкой, расписался.
— Отправь немедленно, — сказал он жене. — Пойди на почту, купи конверт и отправь. Заказным.
— Может быть, лично передать Палладию Алексеевичу? — неуверенно возразила Мария Герасимовна.
— Нет, — твердо сказал Рубен Тигранович, — по почте. Я же не знал, что именно он секретарь обкома, когда шел на прием…
Он пришел в палату как раз после «мертвого часа» и увидел благообразную старушку, сидящую около постели Боярышниковой. Павел тут же догадался, что это и есть «тетка-бабка». Он много раз слышал о ней от Нины, но встретил впервые.
— Тетя Сима, — сказала Нина, — познакомьтесь, это Павел Афанасьевич.
— Хирург Колодников, — представился Павел.
— Очень приятно, уже наслышана о вас.
Колодников смутился под ее прощупывающим взглядом, осторожно присел, не решаясь взглянуть на Нину.