«Она, конечно, не выживет, — тоскливо думал Романов, — и это я убил ее…» Он поймал себя на том, что говорит о жене в третьем лице, боясь даже в мыслях назвать ее по имени.
«Я должен все написать ей!.. Пока не поздно».
Тут же он подумал, что это не очень грамотная фраза, надо сказать: «Я должен ей обо всем написать… Профессионализм. Динамический стереотип… Столько лет — и все в одном качестве: корректор. Люди пишут, а ты «блох» в тексте вылавливай».
Ощущая какое-то освобождение в душе, Романов вбежал в вестибюль и, не раздеваясь, даже не сняв шапку, сел за стол и огрызком карандаша — первое, что попало под руку, — начал торопливо писать:
«Зоя, целую тебя! Здравствуй! Я все знаю, что произошло… Я знаю, что сейчас тебе плохо.
А теперь о том, чего ты не знаешь: я предал тебя! Мог спасти — и не спас. Я сейчас в институте, но меня не пускают к тебе… Я хотел пойти к профессору Кулагину и сказать ему: «Возьмите мою почку, если еще не поздно. Она подходит!» Но уже поздно. Дело сделано — и мне некому отдать свою почку.
Почему я испугался, как элементарный шкурник? Это особенно гнусно, если учесть, что я не трус. Неужели страх за себя сильнее совести?
Я не гадаю, простишь ли ты меня. Не это главное. Главное, чтобы ты жила… А я отныне знаю цену себе».
…Снова увидев перед собой Романова, Колодников огорчился:
— Я же сказал вам… Ну что вы мечетесь?
— Нет, нет, — покачал головой Василий Васильевич. — Вот передайте ей письмо, когда сочтете возможным…
Когда Романов, широко и неуверенно шагая, ушел, Павел Афанасьевич повертел в руках письмо, и чем-то оно не понравилось ему — слишком нервным и неровным был почерк… Утром, после ночного дежурства, он показал письмо Фатееву.
— Муж Романовой просил передать, — сказал он. — Да что-то не лежит у меня душа… Лучше вы.
Фатеев сразу же вытащил из конверта листок и стал читать, а Колодников покорно стоял рядом, ожидая насмешки или иронии от длинного, желчного доцента, не раз высмеивавшего его за наивность и непрактичность.
— Если муж Романовой придет еще раз, немедленно сообщите мне, — не отрываясь от письма, сказал Фатеев.
— Хорошо, — кивнул Павел. — Я могу идти?
— Подождите… Вы когда-нибудь вскрывали чужие письма?
— Никогда… А что?
— Тогда прочтите, пожалуйста…
— Но… — нерешительно начал Колодников.
— Неэтично, да?.. Почему же вы не сделали мне замечания?
Колодников покраснел.
— Читайте же! — строго сказал Фатеев.
Павел прочитал письмо и даже вспотел.
— Запомните, эпистолярное произведение — вещь серьезная. Оно как лечит, так и калечит… Иногда врач, как следователь, имеет право читать чужую переписку, особенно если речь идет о человеке, который находится между жизнью и смертью. А этику оставим для здоровых. Вы представляете, что было бы, прочитай это письмо Романова?..
В четыре часа Зое Романовой было сделано повторное переливание крови. Она уснула и дышала во сне ровно, почти неслышно… Атака отторжения сорвалась.
28
Как обычно, Фатеев решил пойти домой пешком. Проходя мимо кафе, он неловко задел плечом шедшую навстречу женщину. Спасаясь от бьющей в лицо снежной пыли, она прятала лицо в воротник шубки.
Женщина нервно вскинула голову, и он, к своему удивлению, узнал в ней Елену Богоявленскую.
— Виктор Дмитриевич?.. — воскликнула Елена. — А я вас чуть было не обругала.
— Извините меня, Елена Васильевна, — Фатеев прижал руки к сердцу. — Куда это вы по такой погоде?
— В библиотеке была, — ответила Елена, — вот замело так замело!
— То ли еще будет! — в тон ей сказал Фатеев. — Придет марток, как говорила моя бабушка, наденешь трое порток.
Они стояли в самом центре людского круговорота в свете витрины и яркой, переливающейся неоном вывески. Фатеев взял Богоявленскую под руку и отвел в сторону, к окнам кафе, задрапированным мягкой кремового цвета материей.
— Вы что же, живете в этих краях? — спросил он, чтобы разрядить неловкость случайной встречи.
— Мой дом за углом… — сказала Елена. — Не хотите зайти ко мне в гости, Виктор Дмитриевич? Угощу настоящим кофе и миндалем… Не спешите?
— Куда спешить холостяку?
— Так я вам и поверила! — Елена внимательно посмотрела на Фатеева. — Послушайте, Виктор Дмитриевич, а ведь это счастливое совпадение — я тоже свободна. В конце концов, помимо работы, коллег должно связывать и кое-что другое. Если хотите, это мое убеждение!.. Пойдемте в кафе?
— Что вы, что вы! — Фатеев сделал вид, что испугался. — Желтый огурец в очках рядом с такой очаровательной блондинкой в норковой шубе? Нет, я не рискую…
Богоявленская звонко рассмеялась.
— Не такой уж вы огурец! Да и очки у вас в золотой оправе!..
— Вы полагаете, туда легко попасть? — покосился на двери кафе Фатеев. — Говорят, в него пускают лишь по специальным пригласительным билетам.
— Браво! — перебила Богоявленская. — Вы типичный представитель сильного пола второй половины века!.. Рефлектирующий огурец! Ладно. Беру инициативу на себя. Тем более что я недавно спасла от смерти директора этого кафе.
— Вот как? — удивился Фатеев.
— Я удалила с его могучей шеи три маленьких жировичка, причем в домашних условиях. Вот увидите, как он нас встретит…
Действительно, увидев входящих, директор кафе поспешил им навстречу.
— Очень рад, Еленочка, очень рад!
Он помог ей снять шубу, протянул гардеробщику, многозначительно подчеркнув:
— К безномерным.
Повернул сияющее лицо к Богоявленской, шутливо упрекнул:
— Я на вас сержусь, Еленочка, да, да, сержусь! Почему вы так редко приходите к нам? Я вам трижды оставлял столик…
— Слишком занята, — поправляя перед зеркалом волосы, сказала Богоявленская. — Между прочим, познакомьтесь… Со мной академик Хвостатов. Прямо из Москвы, проездом в Монреаль… Голодный и злой до неприличия.
Директор, до этого не обращавший внимания на мужчину в золотых очках, остолбенел:
— Настоящий академик?!
— Настоящий, — вздохнул Фатеев, включаясь в мистификацию.
— А вы не могли бы как-нибудь выступить у нас? — Директор решил сразу взять быка за рога. — Время от времени мы проводим мероприятия… Сеем разумное и вечное…
— Это весьма, знаете ли, любопытно и похвально, — с высоты своего величия одобрил «академик». — Но… после симпозиума.
Музыканты настраивали инструменты; хорошенькие официанточки в белых наколках обходили столики, вновь и вновь поправляя приборы, раскладывая изящно оформленные карточки-меню, придирчиво оглядывая свое хозяйство.
— Увы, глубокоуважаемый директор, — небрежно ронял Фатеев, — говоря строго конфиденциально, не делайте ставку на академиков…
— Почему же?
— Академики, скажу я вам, — это дилетанты. Целесообразнее пригласить читателя-ветерана журнала «Здоровье» и устроить вечер вопросов и ответов на тему «Как я сам себя вылечил?».
— Вы думаете, это будет убедительно?
— Более чем убедительно! — заверил Фатеев.
Бесспорно, их столик предназначался для самых почетных гостей. Он стоял сбоку от эстрады, но так, что и эстрада и весь зал были как на ладони. Столик надежно маскировали от любопытных взглядов цветы в больших вазах, стоявших на полу.
— Пить будем? — надменно спросил Фатеев, обращаясь к Богоявленской, и строго посмотрел на официантку, отчего та немедленно сконфузилась.
— Будем, — ответила Елена, — все, кроме водки.
— А мы не продаем водку, — осмелилась пискнуть официантка, — запрещено.
— И весьма разумно! — жестко перебил Фатеев. — Ибо водка — это враг. А посему принесите нам бутылочку армянского коньяка, в три звездочки, шампанское, фрукты и кофе…
— А из закусок?
— Само собой… холодную рыбку, маслины, сыр, масло, ростбиф… Гори огнем Нобелевская премия!
Приняв заказ, официантка исчезла в лабиринтах кафе.