…Фатеев разыскал Крупину на лестничной клетке. Она стояла, опершись спиной о перила, и курила.

Он обратил внимание на ее бледность, на красные, запавшие глаза. Ему показалось, что она не совсем здорова, и он решил не заводить разговора.

Но Крупина начала сама:

— Хотите сигарету?

— С удовольствием, — улыбнулся Фатеев, — может быть, она будет последней.

— Бросаете?

— Пытаюсь.

— А…

Она замолчала.

Все последующие дни после того страшного вечера, когда Слава Кулагин рассказал о гибели Федора и передал его письма, проходили для Тамары в каком-то смешении реального и нереального. Она являлась на работу, обходила больных, давала указания лечащим врачам и медсестрам, что-то записывала в операционный журнал, сидела на «летучках» в кабинете Кулагина, однако, если бы ее спросили, что делала она час назад, вероятней всего, Тамара не смогла бы сразу вспомнить.

Домой она возвращалась теперь поздно, поскорее ложилась спать, боясь своей пустой квартиры, и с нетерпением ожидала возвращения матери из санатория…

— Простите, Тамара Савельевна, — прервал молчание Фатеев, — у вас что-нибудь случилось?

— Да, — коротко ответила Крупина и отвернулась, давая понять, что не хочет продолжать разговор на эту тему.

— Еще один вопрос… точнее сказать, поручение…

— Что? — Крупина повернула голову. — Партийное поручение?

— Нет! Дело в том, что Елена Васильевна просила меня поговорить с вами. А я не дипломат, не умею находить время, место и какие-то особые слова… — Он вздохнул. — Словом, она просила вас извинить ее… Ей кажется, что вы на нее обижены.

— Послушайте, Виктор Дмитриевич, — спокойно произнесла Крупина, — ни на кого я не обижена. Это раз… Зачем вы берете на себя не свойственные вам функции? Это два. И, наконец, третье. Если речь идет о диссертации Елены Васильевны, то я не хочу о ней больше слышать.

— При чем здесь диссертация? — смутился Фатеев. — К вашему сведению, я вообще ее не читал.

— А вы прочтите, — посоветовала Крупина и бросила окурок в урну. — Потом, если захочется, так уж и быть, поговорим.

— Что ж, прочту, — пообещал Фатеев. — На ваш взгляд, диссертация Богоявленской слаба?

— Оставим мои взгляды при мне, — вдруг улыбнулась Крупина, — подождем, когда у вас появится свой взгляд и свое отношение… Если, конечно, вы способны на объективность. Не исключено, что герои-чудотворцы объединятся и дадут бой нам, простым смертным.

О том, что Зою Романову переводят обратно, первой, как всегда, узнала и сообщила санитарка Глафира Степановна. Она же предложила устроить по этому поводу небольшой «девичник».

В закуске недостатка не было: накануне был день свидания с родственниками.

Но какая же встреча без хорошего вина!..

Тогда были собраны все имеющиеся в наличии бутылки, и за полчаса до появления Зои на двух сдвинутых тумбочках уже красовались коньяк «Камю», югославский «Виньяк» и целая батарея бутылок из-под болгарского сухого вина, наполненных… минеральной водой и соками.

Увидев все это, дежурный врач хмыкнул и коротко приказал:

— Убрать!

В сопровождении медицинской сестры возникла в дверях исхудавшая и осунувшаяся, но решительно настроенная Зоя.

— Тумбочки поставить на место, — не замечая ее, распоряжался дежурный врач.

Зоя, мгновенно оценив обстановку, мягко и вкрадчиво спросила:

— Скажите, доктор, вам понравится, если я завтра объявлю голодовку?.. И тем самым сведу на нет феноменальные результаты операции и усилия целого коллектива врачей по спасению больной Романовой? Учтите, я человек неуправляемый. Это еще Павел Афанасьевич говорил, а уж он-то меня знает!..

Медсестра, слышавшая этот монолог, в панике побежала за подмогой. Однако дежурный врач уже принял решение и поспешно вышел из палаты, собираясь обо всем рассказать Фатееву.

— Ну и ладно, — сказала Зоя, — давайте фрукты выкладывать. Эх, еще бы цветочки достать!.. Я, между прочим, в нашем ресторане первая додумалась на столики цветы ставить. Надо мной сначала подружки посмеивались, говорили: «Чего ты, Зойка, из кожи-то лезешь? Придет какой-нибудь бегемот, пожрет-попьет, костей на скатерть нашвыряет, тебе на чай гривенник бросит, а ты ему — цветы?..» Глупые они, подружки-то мои… Не одни же бегемоты к нам ходят… Вот, помню, пришли двое старичков… Она в черном платье, а воротничок кружевной, ну, как до революции, а он — седой весь, костлявенький… Лет-то, наверное, под семьдесят пять, не меньше, усох совсем… А на нем жилет, рубашечка белая, запонки красивые… Целый вечер сидели, все вермут болгарский пили. Я уж под конец узнала: золотая свадьба у них…

Зоя сыпала словами не останавливаясь и одновременно протирала чашки, расставляла посуду, выкладывала виноград. Женщины хотели ей помочь, но Зоя запротестовала:

— Нет, не надо. Я сама… Вы не обижайтесь, только я сама. Соскучилась я, понимаете?.. Плохо одной-то лежать.

Неслышно вошел Фатеев. Увидев сдвинутые тумбочки и расставленные на них тарелки и бутылки, улыбнулся, потер руки:

— Ого! А тут, кажется, большой дипломатический прием? Ну что ж, Зоя, вручайте свои верительные грамоты. Не буду вам мешать!

— Виктор Дмитриевич, не уходите! Выпейте с нами по случаю выздоровления… Не каждый день оттуда возвращаются, — тихо попросила Зоя.

— Ну, до полного выздоровления еще далековато, — отозвался Фатеев, — верно, Глафира Степановна?

Санитарка улыбнулась, кивнула:

— Верно… Выхаживать надо Зойку. Но это уж моя забота.

Зоя протянула Фатееву стакан виноградного сока и даже попыталась сделать реверанс, но закусила губу и осторожно села на кровать.

— Прекрасное вино, — похвалил Фатеев, — это что, массандровское? — Он с улыбкой взял бутылку, повертел ее перед носом, близоруко щуря глаза. — А танцевать вам пока рано. Потерпите недельки две.

Уходя, уже в дверях попросил:

— Через час прием свой кончайте. Я студентов приведу… Пусть полюбуются на ваш женский монастырь.

— Слышали новость?.. Павел Афанасьевич к нам возвращается! — сообщила Зоя, проводив взглядом Фатеева.

— Колодников? — удивилась Евдокия Гавриловна.

— Ну да! — кивнула Зоя. — А я знаю, почему он возвращается… Только не скажу. Секрет… Ох и рада я, что он снова у нас будет! Вот хотите, как придет, я его поцелую? Только он ко мне подойдет, я его как обниму! Как прижму, и прямо в губы, чтоб опомниться не успел… Ну, спорим?

Это у нее вырвалось настолько неожиданно, что все рассмеялись, а Евдокия Гавриловна погрозила Зое пальцем:

— Ты парню голову не морочь!.. Он, конечно, неказистый, но добрый, обходительный.

Глаза Зои вспыхнули недобрым огнем.

— Неказистый?.. Ну, скажите еще, что ростом — мужичок с ноготок, скажите еще, что голова у него как арбуз, помятый на овощной базе… Валяйте! Критикуйте!..

— Да что ты разбуянилась-то? — встревожилась Евдокия Гавриловна. — Я разве со зла говорю?.. Так просто, к слову пришлось…

— Душа у него настоящая! — успокаиваясь, сказала Зоя. — А если я над ним издевалась, так это же потому, что влюбиться боялась… А вы говорите — неказистый!

В палату вошло несколько человек: впереди — Фатеев и Колодников, за ними — студенты. Фатеев кинул укоризненный взгляд на сдвоенные тумбочки и сказал, обращаясь к студентам:

— Прошу, товарищи, проходите. Можете побеседовать с больными. Романова, вы не возражаете против такой экскурсии?

— Я? — растерялась Зоя. — Пожалуйста!.. Мы, выходит, заместо зоопарка?

— Ну, зачем же так? — поморщился Фатеев.

— Да я пошутила,- — усмехнулась Зоя. Она не отрываясь смотрела на Колодникова. — Здравствуйте, Павел Афанасьевич… Значит, опять к нам?

— Да… И даже добровольно.

— Я слышала, что вы сами попросились. — В голосе Романовой было столько благожелательности, что Фатеев испугался: а не готовит ли Зоя новую каверзу Колодникову по случаю встречи?