— Ясно! — улыбнулся Фирсов. — И много таких случаев?

— Нет, — поспешно вмешался Кулагин, — за два года, кажется, всего лишь три. Это очень маленький процент, Палладий Алексеевич…

— Кстати о процентах, — перебил Фирсов, — а сколько процентов диссертаций пылится на полках?

— Вы говорите вообще или имеете в виду наш НИИ? — осторожно спросил Кулагин. В вопросах первого секретаря он не уловил никакой определенной системы. А Сергей Сергеевич за свою многолетнюю «руководящую практику» научился почти мгновенно ориентироваться в настроении собеседника, почти сразу же угадывать, что его интересует.

— Я говорю о вашем институте, профессор.

— За точность не ручаюсь, но что-то около пяти процентов…

— Это еще нужно уточнить! — вмешался Фатеев. — Я думаю, не меньше половины… Пять процентов с потолка взяты.

— Я же сказал, что за точность не ручаюсь, — обиделся Кулагин.

— Уточните, пожалуйста, — доброжелательно сказал Фирсов, — и приложите к вашей разработке… Это очень интересно и крайне важно.

— Понимаете, Палладий Алексеевич, дело даже не в том, сколько диссертаций пылится… — гнул свое Фатеев. — Это далеко не показатель уровня. Диссертация может валяться на полке не потому, что она плоха… Главный вопрос — насколько актуальна та или иная проблема. Я недавно разговорился с одним врачом… Обыкновенный врач-практик, всю жизнь проработал в больницах и поликлиниках. Мудрый человек, знаете ли… Мы с ним когда-то вместе стажировались. Ну вот, встретились, идем, беседуем. Вдруг он остановился, взял меня под руку и хитрит: «Скажи, Виктор, не тянет ли тебя назад в больницу? Молчишь?. Ну, будем считать, что не тянет… Значит, ты теперь окончательно стал ученым. Это очень хорошо, Виктор, очень хорошо… Да, кстати, ты не знаешь Громова?.. Так-таки и не знаешь? Это же крупнейший медик! Защитил кандидатскую, потом докторскую… И все — на мышах! А теперь заведует хирургической клиникой…»

— А резюме сей притчи? — спросил Фирсов, похохатывая.

— Резюме? — пожал плечами Фатеев. — Увы, Палладий Алексеевич, это не притча, а правда… Скажите, вы осудите нас, если мы не выполним план по диссертациям?

— Планы пишутся для того, чтобы их выполнять, — ответил Фирсов, — иначе их и составлять не стоит.

— А может быть, чем меньше диссертаций, тем лучше? — Фатеев почувствовал, как Кулагин толкает его ногой и умолк, хотя обо всем этом он думал и размышлял много дней и ночей, споря с самим собой, с другими людьми, чаще всего не медиками, ибо среди медиков, как это ни парадоксально, друзей у него почти не было. Правда, в последнее время сблизился с Пашей Колодниковым, но до дружбы было еще далеко: просто, встречаясь, они не раздражали друг друга…

— Максималистский подход к решению проблемы всегда опасен, — возразил Фирсов, — уж хотя бы потому, что у максималистов никогда не хватает времени для обоснования своих решений…

— Я не максималист, — горячо возразил Фатеев, — поверьте на слово!.. Может быть, как раз потому, что я хирург и мне приходится иметь дело с режущими предметами.

Фирсов окинул Фатеева взглядом, промолчал.

— Мы этот вопрос не решим сами, — поспешил вмешаться Кулагин, — хотя в словах доцента Фатеева много справедливого.

И снова Фирсов промолчал, только теперь внимательно посмотрел на Кулагина, и тому стало не по себе и от его взгляда, и от его молчания.

— Кстати, когда у вас ближайшая защита? — спросил наконец Фирсов.

— Я не помню сейчас, — наморщил лоб Кулагин, — уточню и позвоню вам… Хотите послушать?

— Приехал бы, да боюсь, ничего не пойму, тем более латынь не изучал.

— Защищаются на русском языке, — вставил Фатеев, — в самом деле, приехали бы!..

— Постараюсь…

Палладий Алексеевич проводил их до дверей, прощаясь, задержал в своей руку Кулагина, с легкой иронией сказал:

— Кстати, профессор, насколько я знаю Рубена Тиграновича Манукянца, он не согласится долго лежать в отдельной палате. Ему человеческое общение требуется, такая уж натура… Ну, это так, между прочим…

Кулагин смешался: «Откуда он знает про отдельную палату?»

— Придется Манукянцу потерпеть, — проворчал он, — в крайнем случае к вам обратимся за помощью!.. Дела-то у него неважнецкие.

— Вы его обязательно поставьте на ноги, — серьезно сказал Фирсов. — Я очень на вас надеюсь…

Когда Кулагин и Фатеев вышли, Фирсов вернулся к столу, карандашом написал на листке календаря:

Манукянц посмотрел на часы.

Возле умывальника Глафира Степановна протирала зеркало. В эту ночь ему хорошо спалось.

Взглянув на прикроватный столик, он увидал в стеклянной банке букет хризантем и неожиданно растрогался.

— Милости просим, покушайте хорошенько! Наверно, надоели суп да каша. Это вам, — открыв тарелку, Глафира Степановна показала на ломтики жареного картофеля, кусок пирога с капустой и два пирожка с мясом.

Рубен Тигранович начал вертеть головой и отказываться. Это ее сильно огорчило.

— Бери, ешь! — махала она. — Ешь, пока живот свеж. Живот завянет, ни на что не взглянет!

— А цветы от кого?

— Крупина принесла, пока спал, — простодушно ответила она.

— Правда? — весело подмигнул он. — Эх-хе-хе! — уже уминая пирожок.

— Как тебе не стыдно мне, старухе, не верить! — она повела плечами.

Ее настроение передалось и Манукянцу. Уже совсем без стеснения он с аппетитом нажимал на домашнюю снедь тети Глаши.

И почему-то вдруг в его сознании промелькнули обрывки воспоминаний детства… Горные цветы в глиняных вазах… Добрые руки мамы… и пирожки, хрустевшие на зубах…

— Ксения, мы опоздаем на концерт. — Валерий уже стоял в прихожей с ее плащом в руках.

— Все, все… Я уже готова, — Ксения повернулась от зеркала, неуверенно и слабо улыбаясь.

— Как ты себя чувствуешь? — обеспокоенно спросил он. — Ты бледна… Может быть, останемся?

— Что ты! — испугалась она. — Я и так уже скисла за эти дни. Обязательно пойдем.

Ксения и в самом деле чувствовала себя совершенно здоровой, у нее было ощущение какой-то никогда прежде не испытываемой безмятежности, умиротворенности.

На улице они остановили такси и минут через десять подъехали к филармонии — красивому белоколонному особняку восемнадцатого века, реконструированному и перестроенному внутри.

Гаранина с удовольствием смотрела на людей, толпившихся у входа: все ей нравились, все казались красивыми, добрыми, очень приветливыми и приятными.

— Лишний билет! Куплю лишний билет!

— А не лишний тоже купите?

— Девушка, возьмите меня с собой. Я хороший…

— Простите, вы, кажется, хотите продать билет? Ах нет? Извините…

— Бабуся, ну зачем вам сюда? Здесь же эстрада! Современные ритмы, саксофоны… Лучше уступите мне билетик.

Ксения прислушивалась к возгласам, к взрывам смеха, остротам и тихо улыбалась. Она любила филармонию. Правда, она всегда ходила сюда одна: ей нравилось слушать серьезную музыку в одиночестве. Но сегодня давали концерт столичные эстрадные артисты, и Ксения была рада, что рядом с ней Валерий.

В зал они вошли после второго звонка. Их места оказались сбоку от сцены. И Ксения Андреевна, как любопытная девчонка, стала заглядывать за кулисы:

— Хочется за кулисы? — улыбнулся Валерий.

— Очень!

— Почему?.. Как все женщины, мечтала о сцене?

— Не знаю… Ты не поверишь, но я никогда не хотела быть артисткой. Смешно, наверное…

— Почему же смешно?

— Ну как же?.. Любая смазливенькая девчонка мечтает сниматься в кино, играть… А я, к твоему сведению, тоже была смазливой…

— Тише. Начинают…

…Концерт был так себе, не хуже и не лучше тех, которые давал самодеятельный ансамбль местного Дома офицеров. Конферансье рассказывал старые анекдоты, фокусник раскидывал по сцене карты и вытягивал из цилиндра бесконечную голубую ленту, исполнительница народных песен — грузная, цыганского типа — низким рокочущим голосом повторила почти весь репертуар Зыкиной…