Валерий расхохотался и показал брату язык.

Кулагин ошибался, думая, что Елена Васильевна специально вызвала дядюшку из Москвы накануне своей защиты.

Авторитет академика и в самом деле был непререкаем в медицинских кругах. Больше того, все знали, что он крайне редко дает свой отзыв о той или иной диссертации. Возможно, тут сказывался возраст — Геннадию Христофоровичу исполнилось семьдесят пять лет; возможно, большая занятость не позволяла ему слишком часто читать работы молодых ученых. Как бы то ни было, но мало кто мог похвастать тем, что его диссертацию прочитал академик Богоявленский. Сам же старик любил повторять: «Важно из молодых людей делать врачей, а уж что они там понапишут, другие прочтут и оценят…» Однако же кое-какие исключения академик себе позволял. Именно он, послушав на одном диспуте выступление аспирантки Крупиной, неожиданно затребовал ее диссертацию накануне защиты, а потом первым предложил присудить ей ученую степень доктора наук и издать диссертацию отдельной монографией.

Клена Васильевна и не думала посылать свою работу на отзыв дяде. Все у нее складывалось настолько хорошо, что, казалось бы, ничто не предвещало бури, внезапно разразившейся с приездом из Москвы Крупиной.

Велико же было ее удивление, когда Геннадий Христофорович, едва увидев племянницу, спешившую к трапу самолета, погрозил ей пальцем:

— Сюрпризы изволите делать, сударыня?

— Ты о чем, дядя Гена? — удивилась Елена и чмокнула старика в щеку.

— Слух дошел, будто ты в академики метишь! — усмехнулся Геннадий Христофорович. — Это что же, ты меня одна встречаешь, да?

— Да, — кивнула племянница, — как ты и просил.

— Вот умница, — одобрил академик, — а я-то подумал, грешным делом, что захочешь похвастать своим знаменитым дядюшкой. Ох, Ленка, до чего же мне встречи надоели!..

Елена невольно улыбалась, поглядывая на этого сухонького, сморщенного старичка, на плечах которого лежал невидимый, но, очевидно, тяжелый груз славы.

Они шли по летному полю, она — высокая, стройная, броская, а он — маленький, щуплый, еле поспевающий за племянницей.

— Значит, — на ходу ворчал Геннадий Христофорович, — решила стать научной дамой?

— Откуда ты знаешь, дядя Гена?

— Да уж как не знать, мальчуганы мои ученые донесли-обрадовали. Говорят: «Это, случаем, не ваша родственница?» А я им отвечаю: «Да, случаем, моя…» Диссертацию-то хоть хорошую состряпала? Краснеть не придется на старости лет?

Елена внезапно растерялась от этого, казалось бы, обычного вопроса. Она ни разу не задумалась по-настоящему над тем, что у нее есть очень-очень знаменитый дядя, который может покраснеть, если кто-то скажет ему, что его племянница — элементарная бездарь! Защита была назначена на конец месяца. И она готовилась к ней. Бегала в библиотеку, читала, что-то выписывала в тетрадь…

Но иногда ей казалось, что кто-то другой, а не она делает все это. Встречаясь с Кулагиным, она слышала: «Не волнуйся, все будет хорошо. Я еще раз поговорю с Крупиной. Не людоедка же она…» Он это дважды сказал ей, и она дважды промолчала… Ее уже не задевало мнение Тамары. Куда труднее было примириться с безапелляционным, жестким, хотя и высказанным в шутливой форме, приговором Фатеева… Она проревела тогда весь вечер, заставляла себя разозлиться на него, самым беспощадным образом выискивала и записывала на бумажку все недостатки ехидного доцента, все его промахи… И не разозлилась: не смогла.

И однажды пришло в голову: «Зачем мне все это? Не хочу никакой защиты. Не хо-чу!! И он тоже не хочет моего позора».

И она сделала то, чего, наверное, не должна была делать, во всяком случае чего уж никак не ожидал от нее профессор Кулагин…

Вместе с Геннадием Христофоровичем Елена вышла на площадь, и академик сам открыл перед ней дверцу машины.

Какое-то время они ехали молча, потом Елена спросила:

— Дядя Гена, ты меня любишь?

— Ну а как же, детка! — удивился академик. — Ты ведь у меня одна осталась, не считая твоей мамаши и моей мадамы!

— Тогда обещай прочитать мою диссертацию и сказать о ней все, что ты думаешь!

— Господи! — вздохнул Геннадий Христофорович. — А я-то думал, хоть здесь отдохну!.. Ну, так уж и быть. Только завтра, ладно? Я пока подремлю, устал в самолете.

Елена улыбнулась, услышав, как он вскоре засопел носом. Ей вдруг подумалось, что она ловко кого-то обманула. Все ждут, все волнуются, суетятся… А она взяла и сбежала!

Свой приход к Крупиной в тот мартовский вечер, когда неожиданно закрутила метель, Елена и сейчас, пожалуй, не могла бы объяснить. На улице никого не было: выпала та самая погода, когда хороший хозяин собаку не выпустит… Елена шла, закутавшись в поднятый воротник, снег слепил глаза, два раза ее чуть было не свалил сильный порыв ветра, но она удержалась на ногах и вдруг испугалась, что вот сейчас упадет, и ее заметет снегом, и она не сможет выбраться из сугроба. Ей стало жутко, и она, прорываясь сквозь ветер и снег, попыталась бежать, а ноги стали бессильными, словно кто-то уцепился за них, не давая оторвать от земли.

Она увидела остановившийся трамвай, темный и пустой. Ей стало еще страшнее. И вдруг впереди вырос дом. Елена однажды уже видела этот дом: ехала в машине Кулагина, и он показал на него, насмешливо заметив: «Если вам когда-нибудь захочется в гости к Тамаре Савельевне, она живет тут, в квартире номер девятнадцать!»

«А вы полагаете, Сергей Сергеевич, что мне когда-нибудь захочется?» — рассмеялась Елена.

И вот теперь захотелось. Странно, может быть, только потому, что она испугалась и побежала искать спасения, но почему в квартире номер девятнадцать?

Дверь открыла Тамара. Увидев Елену, отступила на шаг и удивленно спросила:

— Вы ко мне?

Будто бы она могла прийти к кому-то другому в этой квартире.

— Да… Можно?

— Ну, разумеется! — поспешно распахнула дверь Тамара. — Как вас снегом-то замело! На улице ужас что делается. Проходите… Проходите и раздевайтесь.

Елена подошла к вешалке, сняла шубку, повесила на деревянные плечики, машинально взглянула на себя в большое зеркало, поправила волосы.

— Будем пить чай? — скорее утвердительно, нежели вопросительно, сказала Тамара. — С клубничным вареньем…

— Мое любимое, — отозвалась Елена.

— И мое тоже.

Елена села в кресло, оглядела комнату. Большая, светлая, с двумя окнами, мало мебели, много книг, на стене — небольшая гравюра. В углу — письменный стол, на нем — пишущая машинка с заложенным листом.

Тамара вернулась, неся на подносике две чашки, чайничек, сахарницу, изящную вазочку с вареньем. Поставила на журнальный столик.

Она держалась легко — внешне, — но все же в ее движениях, интонации голоса чувствовалась скованность, ожидание.

— Вы удивлены, что я пришла к вам? — спросила Елена.

— Пожалуй, есть немного.

— Я не хотела приходить. Это случайно вышло… А знаете, Тамара Савельевна, я вас, наверное, полюбила. Вам не смешно меня слушать?.. — Она смотрела мимо Тамары, на гравюру, на которой был изображен бой двух фрегатов. — Это у вас подлинник?

— Что? — Тамара не сразу сообразила, о чем она спрашивает. — Ах, гравюра… Да, подлинник… От деда осталась. Он был моряком и, сколько его помню, мечтал о внуке. Да вот не дожил… За что же вы меня полюбили, Елена Васильевна?

— Не знаю… Я бы вас ненавидеть должна… Мы с вами антиподы, Тамара Савельевна…

— А вам не кажется любопытным, — улыбнулась Тамара, — что именно мы с вами спасли Манукянца?

— Я об этом уже думала, — кивнула Богоявленская.

— По-моему, вы преувеличиваете, Елена… И ненависть и влюбленность… Ведь в жизни больше полутонов.

Она назвала ее просто по имени, без отчества, сделав это почти машинально, но почувствовала, что теперь ей станет легче говорить.

— Вы правы, диссертация действительно не играет роли, потому что во всем остальном и вы и я — врачи. И все же поговорим о диссертации… Если хотите.