— Вы, очевидно, нахал, молодой человек? — предположил он.

— Нет, — твердо сказал Слава. — Я не нахал.

— Ладно, — сдался Богоявленский. — Терзайте!.. Допрашивайте… Только никаких анекдотов, чур, не сочинять!.. Не потерплю!

…У академика Богоявленского и в самом деле было хобби. На следующий день читатели узнали, что в районе города находятся пещеры. На первый взгляд они почти незаметны, потому что завалены сверху мусором и отходами разных предприятий. Но академик Богоявленский, который уже сорок пять лет занимается изучением пещер на территории страны, считает, что в них могут быть наскальные рисунки. Он и группа энтузиастов из разных городов решили обследовать пещеры, чтобы окончательно выяснить этот вопрос…

Остальное сохранилось в памяти Славы…

Слава закрыл блокнот и спрятал ручку в карман:

— А у вас, Геннадий Христофорович, в нашем городе есть однофамильцы…

— Не удивительно, — хмыкнул академик, немного уставший от вопросов молодого журналиста, — фамилия наша распространенная. Я, например, встречал Богоявленских и в Москве, и в Киеве, и в Казани…

— Точнее сказать, однофамилица. Елена Васильевна Богоявленская… Я писал о ней.

— А вот она как раз и не однофамилица, к вашему сведению. Это моя племянница!

— Что вы говорите! — воскликнул Слава. — Не знал… Она человека спасла, и у нее, между прочим, скоро защита диссертации.

— Защита? — притворно удивился Богоявленский. — Что вы мне голову морочите, молодой человек?! Она еще букву «эр» не всегда выговаривает… Вы что-то путаете!

— Возможно, — пробормотал Слава, обескураженный словами академика. — Впрочем, это я к слову, Геннадий Христофорович. Меня, честно сказать, больше пещеры интересуют.

— Ну а если интересуют, — оживился академик, — завтра с утра я уезжаю. Присоединяйтесь… Так уж и быть, поручусь за вас. Человек вы молодой, энергичный, может, пригодитесь…

— Я бы с радостью, — вздохнул Слава, искренне сожалея. — Но, увы, много работы в редакции. А вы разве больше сюда не вернетесь?

— А чего мне здесь делать? — пожал плечами Богоявленский. — Вернусь лишь за чемоданчиком. Я его в камере хранения оставил.

Слава понял, что старик не хитрит, и вздохнул облегченно: если и плохо отцу, то это все же пока не катастрофа.

Выходя после заседания ученого совета, Кулагин столкнулся в дверях с Гараниной. Он искренне обрадовался. Ведь настроение было хмурое, чтоб не сказать больше. Хотелось ему не то чтобы посоветоваться… Да и какие могли быть советы после такого провала? Скорее надо было поделиться своими тяжкими мыслями. Вообще душевный разговор сейчас Кулагину был просто необходим.

— Вы где живете?.. — без обиняков спросил Кулагин.

Гаранина удивленно моргнула ресницами и ответила не сразу.

— Недалеко… Четыре остановки. Только я хожу пешком…

— Я вас провожу. Ну-с, ваше мнение о диссертации Осипова. Наш аспирант, не со стороны. Официальные оппоненты так хвалили…

— Даже слишком! На двадцать два очка!

— Что вы сказали? Не понял?

— Двадцать одно очко — отлично, а двадцать два — перебор…

— Дошло! Никто не возражал, а накидали черных шаров. Хорошенькая история получилась. Безобразие и двуличность. И это на ученом совете!..

Гаранина не сразу ответила.

— Вы думаете — я возмущена? — спросила она вполголоса.

— У вас другая точка зрения? — вспыхнул Кулагин.

— По-человечески мне жаль Осипова. Но вам не кажется, что это был своеобразный протест…

— Ин-те-рес-нень-ко! Что ж по-вашему, я один во всем виноват? — недоверчиво перебил Сергей Сергеевич. И вдруг резко добавил: — А если без морали?

— Откровенно?

— Разумеется.

— Ну что ж!.. Скажу… Все заранее прокатано… Да и эти отжившие церемонии с поклонами и благодарностями. Противнейшая процедура.

— Не мною придумано. Так уж всюду заведено!..

Гаранина пропустила эту тираду мимо ушей.

— Давайте по существу!.. Десятки диссертаций посвящены вопросу обмена. Один исследует железо. Другой медь. Третий калий. Четвертый кальций. Все эти работы вполне укладываются в статьи, но никак не в диссертацию! Они диссертабельны только внешне, споров не вызывают и вызвать никак не могут. Вы директор. Можете многое изменить.

— А вы витаете в облаках! — Какую-то долю секунды Кулагин колебался. Потом заговорил горячо и откровенно: — Вам легко говорить. Мое дело не только шевелить мозгами, но и руками, стоять по пять-шесть часов за операционным столом. Где только два настоящих противника — я и смерть!.. Это-то вы понимаете, надеюсь!.. Вы знаете, что такое головная боль?

— Нет!

— Вы знаете, что такое тяжесть во всем теле? Что такое грудная тоска?

— Знаю!

— Плохо знаете… А где проводите свой отпуск? В доме отдыха? Санатории? Пансионате?

— Чаще на турбазах.

— Очаровательно! А я беру рюкзак, палатку, спальный мешок, надувную лодку и уезжаю на Байкал… Один… Понятно вам? Один! Смешно? Глупо?.. Жена копается на даче, выращивает тюльпаны, клубнику. А я странник, ищу тишину…

— И давно вы так?.. — после паузы произнесла Гаранина, разглядывая его с таким вниманием, будто видит в первый раз.

Кулагин посмотрел на нее с беспокойством… А вдруг она знает об истории с Гороховым, со Славкой? Как будто нет… — подумал он.

— С тех пор как хожу в директорах. Забавно? Э… э… — внезапно перебил свой внутренний монолог Сергей Сергеевич. — Вы читали «Божественную комедию»?

— Давно… очень…

— Прочитайте! Кто из ученых не жаждет сделать открытие, возвыситься над окружающими. Кто не думает о престиже?

— По-моему, ученый — это каторжник.

— Осипов обыкновенный человек. Он — еще не ученый, но никогда не будет каторжником!.. А его взяли и убили! Да, да, убили!.. Ни за что ни про что!.. — И, считая разговор оконченным, Кулагин сухо поклонился: — Спокойной ночи!..

Его собеседница перешла на другую сторону улицы, не обращая внимания на тревожные автомобильные гудки… В висках стучало, ее обуревали откуда-то из глубин сознания прорвавшиеся мысли… «А не попала ли я в мир, где существуют совсем иные ценности, пока еще неведомые мне? Не потерять бы себя в этих лабиринтах!..» И вспомнила напутствие главного врача: «Ты теперь вступаешь в храм науки. Запомни: в белых перчатках перестанешь быть настоящим человеком!»

Первая неделя работы в НИИ и озадачила, и в чем-то разочаровала Ксению; все было и так, как она предполагала, и не совсем так… Ходили по коридорам усталые санитарки, знаменитые на всю область хирурги запросто рассказывали анекдоты после сложнейших операций, курили и посмеивались над влюбленным Пашкой Колодниковым, а тот обезоруживающе улыбался и каждые полчаса бегал в женское отделение.

— Лечите у нас в институте гриппы и воспаления легких, — наставлял Ксению доцент Фатеев, поблескивая золотым зубом и нависая над ней добродушным дрессированным кенгуру. — Богам богово, а нам, грешным, кесаревы сечения, ампутации и пересадки… Вот и будьте доброй палатной богиней, не обагряйте руки в крови. Это ремесло не для женщин.

— Искусство! — веско сказала Ксения.

— Ну, до искусства нам всем — как до туманности Андромеды… Вот разве Кулагин… Этот — да, искусник.

А Кулагин был еще категоричнее:

— Ради бога, не возвеличивайте моих сотрудников. И меня в том числе… Ну кто я? Самый обыкновенный предводитель команчей, мне бы скальпы сдирать… В вашем лице нам нужен толковый терапевт. Такое усиленное внимание к вам объясняется тем, что у хирургов слишком много осечек, в основном из-за профессиональной узости, крайней самонадеянности и личной ограниченности. То забудут уточнить, чем болел человек раньше, а он, оказывается, и туберкулез перенес, и инфекционный гепатит. И вот результат — помер на столе… Забывают, увлекшись, что хирургическое лечение только часть общей терапии! Вот вы и должны исследовать возможности, резервные силы больного, его способность выдерживать физические и моральные нагрузки… Вы должны стать комиссаром при хирурге, да простится мне это сравнение!