27

Сегодня, несмотря на то что эта неприятная история осталась далеко позади, мне все равно тяжело вспоминать о ней.

Должен признаться, что тогда моя ошибка показалась мне не такой уж большой. Я не замечал негодующих взглядов товарищей по батарее и командира взвода и даже не знал, что у нас во взводе учений состоялось собрание членов Союза молодежи.

Я же думал об одном — какое принять решение: Софи или Анжела с ребенком? Письмо Анны разрушило все мои надежды и мечты. Известие парализовало меня, лишило возможности реально оценивать свои поступки.

Вечером меня вызвал к себе лейтенант Бранский. Сегодня я могу припомнить лишь обрывки нашего разговора.

— Товарищ Беренмейер, я знаю вас как хорошего солдата. Вы всегда были внимательны на занятиях. Умеете обращаться с рацией, и вам можно доверить установку или поддержание связи. То же самое докладывал мне о вас унтер-офицер Виденхёфт. Поэтому я приказал вам заменить у рации выбывшего из строя радиста. А у вас ничего не получилось. Давайте разберемся, как это могло произойти.

Я пожал плечами.

— Поймите меня правильно, товарищ Беренмейер, — продолжал лейтенант. — Мы говорим сейчас не только о том, что из-за вашей ошибки пострадала вся батарея, а о том, что ваша невнимательность может привести к подобной ошибке в более серьезной обстановке.

Я молчал.

— Может быть, товарищ Беренмейер, мы вас перехвалили?

— Я очень волновался, товарищ лейтенант, — тихо ответил я.

— Почему?

Я молчал.

— Если не можете сказать сейчас, может быть, напишете обо всем этом к утру?

— Нет.

Сейчас я понимаю, что был неправ по отношению к лейтенанту. Мне следовало тогда рассказать ему обо всем.

Не получив от меня вразумительного ответа, лейтенант разрешил мне идти в подразделение. Через день после моего разговора с лейтенантом Руди Эрмиш, потеряв всякое терпение, набросился на меня:

— Ну знаешь, это уж чересчур! Валяешься на койке и молчишь! Если уж мы для тебя не существуем, будь по крайней мере мужчиной и веди себя по-мужски! От одного твоего вида тошнит!

На следующий день, когда я в умывальнике мыл маску противогаза, ко мне подошел Петер Хоф и сказал:

— Капитан Кернер уехал в командировку.

— Ну и что из этого?

— Капитана вызвали в министерство. Приедет не раньше чем через неделю. Он, кажется, опять придумал что-то: новый способ определения ориентиров в ночных условиях. Вот он в министерстве и расскажет о своем способе. Ты что, все еще не сообразишь, зачем я тебе все это рассказываю?

Я смахнул с маски капли воды и пробормотал:

— Нет.

— Я вижу, что нет. Так вот, слушай: вчера после учений было заседание актива Союза молодежи, на котором присутствовали и члены партийного бюро полка. Капитан Кернер делал доклад о результатах учений. Он сказал, что из-за твоего проступка мы с первого места в полку переместились на предпоследнее. Ты меня слушаешь?

— Да-да.

— Капитан Кернер и в известной степени лейтенант Бранский все же настаивали на том, чтобы не спешить с наказанием…

— Ну и что? — перебил я его.

— Вот тебе «ну и что»! Завтра состоится собрание членов Союза молодежи. Повестка дня о ходе соревнования в нашей батарее. Доклад делает лейтенант Бранский, поскольку капитана Кернера вызвали в министерство. А ты ведь знаешь, что капитан, пожалуй, единственный человек в батарее, который мог бы поддержать тебя. Теперь-то ты понимаешь, чем все это пахнет?

Однако я очень быстро забыл слова Петера. Скорее всего, я несерьезно отнесся к ним, так как голова моя была занята совсем другими мыслями.

К моему несчастью, случилось так, что я опоздал на это собрание. Когда я вошел в зал клуба и стал пробираться между рядами, отыскивая свободное место, лейтенант Бранский уже заканчивал свой доклад. Взгляды собравшихся пронизывали меня насквозь. А кто-то не выдержал и громко сказал:

— Мы старались, а этот разгильдяй все испортил!

Я плюхнулся на свободное место в первом ряду и стал разглядывать носки своих сапог.

Петер Хоф открыл прения. Первым выступал высокий рыжий ефрейтор, наводчик первого орудия.

— Я был уверен, — начал он, — что наша батарея выйдет на первое место: мы столько тренировались… А вот из-за этого разгильдяя, — он показал на меня, — которому чем-то уши заложило, все пошло насмарку! Просто зло берет!

— Товарищ, давайте выступать по существу, — перебил ефрейтора Петер. — И прежде всего не допускайте никаких оскорблений.

— Если бы это зависело от меня, — продолжал ефрейтор, — то я этого Беренмейера как следует проучил бы!

— А как бы ты его проучил? — спросил ефрейтора Петер Хоф.

— Как?.. — Ефрейтор немного помедлил и, сделав непонятный жест рукой, добавил: — Наказал бы.

Зал оживился.

— Конечно, наказать его! — послышались голоса.

— Это почему же наказать?

— Наказать, и все!

Петер с полминуты призывал собравшихся к спокойствию. А когда шум смолк, он предложил:

— Может быть, мы послушаем товарища Беренмейера?

Все согласились с председателем собрания.

— Да-да, пусть сам скажет! — послышалось со всех сторон.

Петер Хоф обратился ко мне:

— Ну, Фред, товарищи хотят послушать тебя.

Теперь все зависело от меня самого, от моего поведения, от моих слов. Я быстро поднялся со своего места и уставился на большое синее знамя с эмблемой Союза молодежи, которое висело на сцене, а сам в этот момент подумал: «Если я сейчас не посмотрю в глаза членам президиума, они сочтут мое поведение высокомерным». Сердце сжалось от страха. Хотелось одного — чтобы собрание поскорее кончилось.

— Ну, Фред, — подбодрил меня Петер.

Я покачал головой.

— Фред, ты должен что-то сказать.

— Мне нечего говорить.

В зале воцарилась мертвая тишина.

Через какое-то время раздался голос Петера:

— Фред, подумай, где ты находишься. Ты не имеешь права вести себя так на собрании.

— Мне нечего говорить! — закричал я.

После этого один за другим стали выступать солдаты. Они говорили о моем недостойном поведении, но я не слушал их.

Слова попросил толстощекий солдат, которого каждый вечер можно было застать в пустом классе, где он готовился к экзаменам для поступления на философский факультет после демобилизации. Этого солдата в нашей батарее прозвали Логической Точкой Зрения, так как он без конца повторял эти три слова. Председатель собрания дал ему слово, и «философ» начал разглагольствовать о том, как плохо пришлось бы нашей батарее, если бы подобное случилось в настоящем бою.

— Товарищи, посмотрим на этот случай с логической точки зрения, — продолжал наш «философ». — В боевой обстановке мы подверглись бы огромному физическому и психологическому воздействию со стороны противника!

После «философа» слово взял невысокий черноволосый разведчик из взвода управления, наверняка берлинец, так как говорил он очень живо и интересно. Во время стрельб он находился на НП и видел собственными глазами, как стреляла наша батарея. Конкретного предложения, как следует поступить со мной, он не внес.

Наконец очередь дошла до унтер-офицера Виденхёфта.

— Я знаю Беренмейера лучше, чем все вы, и потому имею право строже судить его, — начал он свое выступление. Затем он рассказал, сколько беспокойства доставил я ему в последние месяцы своим поведением. — Товарищи, вы помните, — продолжал унтер-офицер, — как вел себя рядовой Беренмейер во время ночного марша. Он отстал от своего расчета! Все это, вместе взятое, привело меня к мысли, что на Беренмейера нельзя положиться. Последние стрельбы батареи — прямое тому доказательство.

Мне и по сей день не ясно, почему командир нашего расчета говорил обо мне тогда именно так. Видимо, раздражение взяло верх.

Рыжий ефрейтор, наводчик первого орудия, который выступал первым и назвал меня разгильдяем, вскочил с места и начал говорить:

— Что здесь много говорить? Все и так ясно. Солдат он нерадивый — таково заключение командира расчета. Из-за Беренмейера мы теперь на предпоследнем месте. Даже на собрание Беренмейер умудрился опоздать. Я рассматриваю это как оскорбление всех нас. Да и проступки свои он не хочет правильно оценить. Я предлагаю исключить Беренмейера из Союза свободной немецкой молодежи!

В зале стало так тихо, что я слышал дыхание соседей, сидящих справа и слева от меня.

«Исключить! Вот когда они рассчитаются со мной. Сейчас Петер Хоф попросит поднять руки тех, кто за мое исключение, — и вверх поднимутся десятки рук», — думал я.

И тут случилось неожиданное: Шлавинский, этот насмешник, первым бросился в бой. Он вдруг вскочил с места, почесал затылок и начал бить в ладоши, громко крича:

— Браво! Браво! Исключить! Вот это предложение! Браво! — И он снова зааплодировал.

— Говори понятней! — крикнул ему Петер Хоф.

— Понятней? С огромным удовольствием. Исключить товарища Беренмейера из Союза молодежи? Разумеется! Туда ему и дорога! Но ведь с такой меркой можно подойти к любому из нас. Вот ты, — кивнул он в сторону «философа», — скажи-ка лучше, могут ли нарушения в караульной службе привести к тяжелым последствиям?

— А как же! Логически рассуждая…

— Ага, значит, могут! Хорошо! Тогда я предлагаю исключить тебя из членов Союза молодежи. Основание: на прошлой неделе ты уснул в караульном помещении, хотя должен был бодрствовать. — Толстощекий солдат, словно защищаясь, поднял обе руки.

— Но… но… с логической точки зрения… — беспомощно залепетал он.

Но Шлавинский не дал ему говорить:

— Итак, говоря твоими же словами, ты, поддавшись слабости, уснул в карауле и тем самым совершил тяжелый проступок. Точка. Ясно?

В зале захихикали. Но Шлавинского уже нельзя было остановить.

— А ты! — обратился он к светловолосому ефрейтору, который внес предложение исключить меня из Союза молодежи. — Да-да, я обращаюсь именно к тебе! Ты служишь в армии уже второй год и должен показывать пример всем новичкам, не так ли? А на прошлой неделе ты так налакался в пивной, что едва держался на ногах. Двум нашим патрулям пришлось вести тебя в казарму. Своим поведением ты в какой-то мере подорвал авторитет солдата Народной армии среди населения. Разве это не серьезный проступок? Разве тебе место в Союзе молодежи?