ГЛАВА 18. ЧТО ДЕЛАЮТ ЛЮБОВНИКИ

ЭСТЕР

Головой я лежала у него на животе, в то время как сам он опирался на изголовье кровати. Воздух вокруг нас был наполнен аурой секса, и лежа нагими, мы вдыхали ее. Все тело болело, но в самом лучшем смысле... я не знала, что оно так может. Сколько раз мы занимались любовью? Занимались любовью. Про себя я всегда смеялась над этой фразой. Заниматься любовью. Этот термин выглядит таким устаревшим, что, кажется, ему место только на страницах любовных романов. И все же то, как он целовал, обнимал меня, прикасался ко мне — сначала нежно, потом сильнее, а в третий раз как в настоящем порно, но всякий раз с равной страстью. Каждый толчок — это исповедь, с которой приходило облегчение всему телу. Словно он в точности знал, что нужно моему телу, а когда ему это нужно...

Потому ли это, что Малакай был моим любовником столько раз прежде?

Постой, а мы, в самом деле, любовники?

Придерживая простынь, я повернулась взглянуть на него, но его глаза были закрыты. Только я пошевелилась, чтобы перевернуться, как он обнял меня. Малакай открыл глаза, и нельзя было не заметить, какие длинные у него ресницы.

— Что такое? — тихо спросил он.

Нежный взгляд его глаз, мягкость голоса, и в довершение всего то, что только тонкая простынь не давала ему снова увидеть меня голой, — все это заставило меня оробеть.

— Ничего.

— Хорошо. — Кивнул он и снова закрыл глаза, но не убрал руку, которая была у меня под грудью.

— Хорошо? Ты быстро сдался, — пошутила я.

Он кивнул и, не открывая глаз, сказал:

— Когда будешь готова спросить, я уверен, ты спросишь. До этого момента я просто подожду и постараюсь не соблазняться тобой.

Я закрыла ладонями лицо, хотелось смеяться, но не потому, что он так забавно сказал, а потому что у меня голова шла кругом, словно я подросток или что-нибудь такое. Прикусив щеку изнутри, я не обратила внимания на вторую часть его фразы.

— Я не знаю, куда нам дальше, — сказала я ему, но он не ответил, потому я продолжила: — Я чувствую всю эту любовь-морковь, и это странно, я никогда такого не чувствовала раньше. Но я знаю, что это неправда. Вообще-то, все это у нас уже было, и это сводит с ума. Все это... просто... я не только узнала, что ты... ты и я... и мы, как... я говорю «как», но оно здесь не нужно, потому что я не могу связать двух слов, но теперь я буду сначала думать, а потом говорить.

Я снова закрыла руками лицо.

Малакай усмехнулся, а потом просто рассмеялся. Он задрожал всем телом, из-за чего и я тоже вся задрожала.

— Заткнись. — Нахмурилась я.

— Прости. — Снова засмеялся он, глядя на меня. — Ты забавная.

— Я скатилась от соблазнительной до забавной?

Он сел и отодвинул локоны с моего лица.

— Ты не скатилась. Ты соблазняешь и когда ты забавная.

Я взяла его за запястье, когда он провел мне по лицу большим пальцем.

— Хватит всей это романтической болтовни.

— Я говорил честно; я не думал, что это романтично, — сказал он уже помягче. — Хочешь, чтобы я перестал быть честным?

— Ты все сделаешь, о чем я попрошу?

Он улыбнулся уголком рта.

— Знаешь, ты задаешь мне этот вопрос в каждой жизни.

Правда?

— Я не виновата, что забываю ответ.

И почему так? Почему я всегда забывала? Почему он всегда помнил? Почему вообще все это происходит? Я вспомнила только одну жизнь, и даже не полностью — только трагический конец, и боль была невыносимой.

— Почти все, — ответил он, отвлекая меня от моих мыслей, и судя по его взгляду, сделал это нарочно. — Я сделаю почти все, о чем ты попросишь.

— Что не стал бы делать? — Он не отрывал от меня взгляд, и я смотрела на него в ожидании. Он попытался убрать руку от моего лица, но я задержала ее. — Чего бы ты не стал делать, Малакай?

— Убивать тебя.

Я села ровно, больше не заботясь о том, что с меня упала простынь. Я спросила такое, о чем часть меня не хотела знать.

— Я — прошлая я — просила тебя сделать это?

— Да.

— И ты не сделал?

— Сделал. — Он сдвинул брови. — В ноябре 1599 года. Я был принцем в Империи Великих Моголов, и нас бросили умирать в яму для отвергнутых. Я думал... я думал, смогу облегчить твои страдания... они отравили тебя... — Он виновато и с такой грустью свесил голову, что его переживания разбивали мне сердце. Сколь прошло жизней в тех пор, как он носит на себе этот груз?

— Почему это происходит?

— Я не знаю.

— Когда это прекратится?

— Я не знаю.

— Мы умрем?

— Все умирают, — напомнил он мне. — Так что да, мы умрем. Я только не знаю, когда и как.

— Но это обычно случается вскоре после того, как мы встречаемся, так? — Я начинала ощущать нарастающую панику.

Он взял мои руки и поцеловал их.

— Да, но мы встретились несколько месяцев назад, Эстер. В этот раз ты вспоминала дольше всего, поэтому может...

— Может, мы не умрем, пока я не вспомню все, — закончила я за него, быстро сообразив. — А что, если я не вспомню?

— Ты уже начала, разве не так? — спросил он, и я застыла, вспоминая свой сон. Он продолжил: — После первого воспоминания остальные начнут приходить чаще и чаще, пока не заполнят твою память.

— Я... — у меня надломился голос, но нужно было сказать, — я справлюсь с ними.

— Как? — Он помрачнел. — Что натолкнуло тебя на воспоминание? Музыка? Мы слушали так много песен вместе — ты станешь их все избегать? Откажешься от книг? Запахов? Еды? Ты не можешь.

— Зачем ты отговариваешь меня?

— Потому что я не хочу, чтобы ты отказывалась от жизни. Я пытался, Эстер. Я пытался не вспоминать. Это мучительно и тоскливо. Помнишь тот день в Монтане, когда ты заботилась обо мне? То же будет и с тобой, и, в конце концов, память все равно возьмет свое.

Я бы никогда не забыла ту овладевшую им боль. Как он клялся никогда больше не любить ее — меня.

— И что нам делать? — Я уже чувствовала свое поражение.

Он притянул меня и крепко обнял.

— Будем жить так долго, как можем. Сделаем все лучшее, что можем. Сейчас в центре всего — Малакай и Эстер.

— Эстер и Малакай, — повторила я, улыбаясь, что сделал и он... Мне нравилось, как наши имена звучали вместе. И это заставило меня вспомнить обо всех остальных именах, которые так хорошо были созвучны. — Тебе страшно?

Он поцеловал мою голову.

— Станет, как только тебя не будет в моих руках и перед моими глазами.

— Тогда не выпускай меня из рук или из вида. — Я подвинулась, чтобы поцеловать его в шею. Я слегка укусила его, отчего он от изумления открыл рот, но в таком положении оставался недолго. Наоборот, он перевернул меня на спину и прижал мои руки по бокам.

— Эстер...

— Малакай.

Я улыбнулась, и он улыбнулся в ответ.

МАЛАКАЙ

Сделать ее счастливой.

Сейчас это единственное, о чем я мог думать. Это единственное, что меня заботило. Отныне и до конца своей жизни — какой бы длинной или короткой она ни была — я хотел подарить Эстер максимально возможное количество захватывающих и прекрасных воспоминаний. Начиная с того момента, когда мы в последний раз были вместе.

— Неплохо. — Я облизнул шоколадную глазурь со своего пальца.

— Что за...

Я поднял глаза и увидел, что она зашла на кухню, широко раскрыв глаза и оглядывая весь бардак на столах, который я устроил, так как все было в муке, разрыхлителе и яичной скорлупе. На ней была только моя рубашка, которую она даже не застегнула, и ее кружевные трусики, и мне стоило большого труда не отвлекаться на них. Схватив зажигалку, я встал перед Эстер, извиняясь за сделанный торт.

— С днем рождения, Эсти? — проговорила она.

— Места не хватило. — Пожал я плечами. — Эта мысль подразумевалась, понятно?

— Малакай, — засмеялась она, качая головой. — Ты же знаешь, что сегодня не мой день рождения?

— Ты хотела сделанный мной праздничный торт, и вот я исполняю желание, — я ухмыльнулся и зажег зажигалку, удерживая пламя над тортом. — Прошлогодний день рождения прошел не так, как следовало, и уверен, что этот год был тяжелым, поэтому давай отметим его заново.

Со слезами на глазах, она подула на пламя, и взяла в руки торт, уставившись на него, словно он был из золота.

— Мои желания... ты помнишь.

Я достал ручку и теперь уже промасленную бумажку, на которой она писала почти год назад. Чернила уже выцвели, да и саму бумагу складывали и разворачивали так много раз, что складка стала совсем тонкой, что можно было с легкостью оторвать.

— Ты написала только тринадцать перед... перед тем, как уехать. Можешь дописать еще десять, ну или одиннадцать, раз тебе теперь двадцать четыре, — сказал я и обменял торт в ее руке на бумагу и ручку.

— Что? — Взглянула она на бумагу.

— Увидеть семь чудес света, — повторил я. — Мы их все уже видели, но это хорошее желание, потому что нам осталось посмотреть только на Египетские пирамиды.

Выражение ее лица было бесподобным. Я знал, что когда она составляла этот список, то просто шутила. Она записала все это, не веря, что я когда-то вообще за него возьмусь. Но если бы я мог, я бы все сделал, все, что в моих силах.

— Когда была наша первая жизнь?

Это самый разумный вопрос, который она могла задать, и я хотел рассказать ей всю историю, но дело в том, что это было так давно, столько жизней прошло с тех пор. Из всех моих воспоминаний это было самым слабым, самым туманным.

— Малакай?

Мне нравилось, как она произносит мое имя. Как шепчет его, как стонет с ним, как выкрикивает его. Все это для меня как музыка.

— Тебе нужен нож, — наконец заговорил я. Поставив торт на стойку, я стал искать, где заприметил кухонные принадлежности. И как только я отвернулся от нее, она положила мне на спину руки. Я не мог сдержать побежавшие мурашки.

— Ты знаешь, это забавно, — проговорила она, водя пальцами у меня по спине, — однажды я сказала дедушке, что не знаю, как мне быть без твоих слов. Читая твои истории, я всегда находила силы стать лучше, любить сильнее и быть добрее. И он сказал мне стать носителем собственного счастья и оптимизма. Не книга. Не мужчина. Но я сама. И теперь я знаю, что это была я... прошлая я, дающая современной себе советы. Я словно нашла лазейку. Дедушка, я одержима не книгами Малакая Лорда, а самой собой и мужчиной, который любил меня девятьсот девяносто девять раз. — Она поцеловала меня в спину и крепко обняла, положив руки мне на грудь. — Я ничего другого не желаю, кроме как быть с тобой.