Глава 27

— Бейя Грим?

Я едва не вскакиваю со стула. Отец тоже встает, но я не хочу, чтобы он шел со мной повидаться с Самсоном.

— Тебе незачем идти.

— Я не пущу тебя туда одну, — констатирует он, будто это не подлежит обсуждению.

— Папа, пожалуйста. — Сомневаюсь, что Самсон захочет быть честным со мной, если мой отец будет сидеть напротив. — Прошу.

Он напряженно кивает.

— Подожду в машине.

— Спасибо.

Я иду за охранником, который ведет меня в большое открытое помещение. В нем стоят несколько столов, и почти все их занимают люди, пришедшие навестить других заключенных.

Выглядит угнетающе. Но не настолько, как я ожидала. Я думала, что буду сидеть по другую сторону стекла и не смогу к нему прикоснуться.

Я сразу ищу Самсона взглядом и вижу, что он сидит один за столом в другой стороне комнаты. На нем темно-синяя роба. При виде него в чем-то, кроме привычных пляжных шортов, все происходящее начинает казаться мне более реальным.

Подняв наконец взгляд и увидев меня, он тотчас встает. Не знаю, почему я ожидала, что его руки будут закованы в наручники, но испытываю облегчение, увидев, что это не так. Бросаюсь к нему и падаю прямо в его объятья. Он крепко прижимает меня к себе.

— Мне жаль, — говорит он.

— Я знаю.

С минуту он обнимает меня, но я не хочу, чтобы у него были неприятности, поэтому мы отстраняемся, и я сажусь напротив него. Стол очень маленький, и мы сидим недалеко, но кажется, будто между нами весь мир.

Он берет мою руку в ладони и кладет их на стол.

— Я должен тебе много объяснений. С чего ты хочешь, чтобы я начал?

— С чего угодно.

Он немного раздумывает о том, с чего начать. Я подношу вторую руку к его рукам, и наши ладони в сплетении лежат на столе.

— Все, что я рассказал тебе о матери — правда. Ее звали Изабель. Мне было пять лет, когда она погибла, и хотя я плохо помню свою жизнь до ее смерти, знаю, что она резко изменилась, когда мамы не стало. Рейк — мой отец, об этом я умолчал. После смерти мамы он был сам не свой, если не уходил в море. Словно для него немыслимо находиться там, где не было ее. Поэтому он забрал меня из школы, и мы несколько лет прожили на его лодке. Такой была моя жизнь, пока Дарья не забрала его у меня.

— Вот что ты имел в виду, когда сказал, что Дарья разбила тебе сердце?

Он кивает.

— Где ты был, когда налетел ураган?

Самсон напрягает челюсти, будто не хочет возрождать это воспоминание. Отвечая, он смотрит на наши руки.

— Отец отвел меня в церковь. Там укрылись многие жители, но он отказался остаться со мной. Хотел убедиться, что лодка надежно привязана, потому что в ней была вся наша жизнь. Он сказал, что вернется до темноты, но с тех пор я больше никогда его не видел. — Самсон снова смотрит мне в глаза. — Я хотел остаться на полуострове, но после урагана на нем ничего не осталось. Тринадцатилетнему ребенку там было сложно спрятаться, а тем более выжить, и мне пришлось уехать. Я знал, что если скажу кому-нибудь, что мой отец пропал, то меня определят в интернат, поэтому следующие несколько лет я старался оставаться невидимым. В итоге я стал работать с другом в Галвестоне, берясь за случайную работу, например, косил лужайки. Того самого парня мы и встретили в ресторане. Мы были юны и маялись дурью. В итоге нам это аукнулось.

— А что за обвинение в поджоге?

— По сути, не моя вина. У владельца в доме была дерьмово сделана проводка, но если бы я той ночью не влез в дом и не включил свет, он бы не загорелся. Поэтому формально в этом виноват я. — Самсон переплетает наши пальцы. — Как только я узнал, что выдан еще один ордер на мой арест, я решил сначала вернуться сюда в последний раз, а потом прийти с повинной. Сам не знаю, что я рассчитывал здесь найти: облегчение или своего отца, но в итоге нашел и то, и другое. А еще встретил тебя и не захотел уезжать. — Он проводит пальцем по моей ладони. — Я знал, что надолго попаду в тюрьму, и пытался растянуть время до твоего отъезда. — Он вздыхает. — Что еще ты хочешь знать?

— Откуда ты узнал код от сигнализации?

— Хозяин использовал номер дома в качестве кода. Самый простой пароль.

Мне сложно его осуждать, потому что это было бы редкостным лицемерием с моей стороны. Напротив, меня восхищают его навыки выживания.

— А что насчет Военно-воздушной академии? Что-то из этого было правдой?

Он опускает взгляд, не в силах смотреть мне в глаза, и мотает головой.

— Я хотел отправиться в Военно-воздушную академию. Таков был мой план, пока я все не просрал. Но кое о чем я солгал. Например, о том, что это семейная традиция. Многое из того, что я говорил, неправда. Но мне нужно было оправдать свое пребывание в этом доме ложью, которую я не хотел тебе говорить. Поэтому я не отвечал на твои вопросы. Мне не хотелось врать тебе. Или кому-то еще. Просто...

— У тебя не было выбора, — говорю я, закончив его мысль. Я понимаю. Сама всю жизнь это испытывала. — Ты сам говорил, что плохие поступки мы совершаем из-за силы или из-за слабости. Ты врал, не потому что был слабым, Самсон.

Он делает медленный вдох, будто боится того, что я скажу дальше. Вся его выдержка рассеивается, когда он смотрит мне в глаза. И от его взгляда, кажется, будто стены начинают сжиматься вокруг меня.

— Вчера по телефону ты сказала, что не поедешь в Пенсильванию.

Это не вопрос, но он явно ждет моего ответа.

— Я не могу тебя бросить.

Он мотает головой и убирает руки. Проводит ладонями по лицу, будто недоволен мной, но потом сжимает мои ладони еще сильнее.

— Ты пойдешь в колледж, Бейя. Это мои проблемы, и не тебе их решать.

— Твои проблемы? Самсон, твои поступки не так уж ужасны. Ты был ребенком, который в одиночку рос на улице. Как тебе было встать на ноги, когда ты впервые вышел из тюрьмы? Я уверена, если объяснишь, почему начался пожар и почему ты нарушил условия досрочного освобождения, они поймут.

— Суду неважно, почему я нарушил закон, важно лишь, что нарушил.

— А должно быть важно.

— Не имеет значения, насколько несовершенна система, Бейя. Мы с тобой не изменим ее за одну ночь. Мне светит несколько лет, и ни ты, ни я, ничего не можем с этим поделать, так что тебе незачем оставаться в Техасе.

— Ты — веская причина. Как я буду навещать тебя, если уеду в Пенсильванию?

— Я не хочу, чтобы ты меня навещала. Я хочу, чтобы ты отправилась в колледж.

— Я могу пойти в местный колледж.

Он смеется, но в его смехе не слышно веселья. Это раздраженный смех.

— Почему ты такая упрямая? Таков был наш план все лето: наши пути разойдутся, когда ты уедешь учиться.

Его слова ранят меня, сводят все нутро. Мой голос звучит не громче шепота.

— Я думала, все изменилось. Ты сказал, что в наших сердцах выросли кости.

Самсон реагирует на мои слова всем телом. Сникает, будто я причиняю ему боль. Я не хочу сделать ему больно, но он заслуживает большего. Он не был для меня мимолетной связью.

— Я не могу быть так далеко от тебя, — тихо говорю я. — Писем и телефонных звонков будет недостаточно.

— Телефонных звонков и писем я тоже не хочу. Я хочу, чтобы ты жила полной жизнью без бремени в виде меня. — Он видит шок на моем лице, но не дает возможности возразить ему. — Бейя. Мы оба всю свою жизнь провели в одиночестве на островах. Между нами есть связь, потому что мы увидели друг в друге это одиночество. Но это твой шанс убраться со своего острова, и я отказываюсь удерживать тебя неизвестное количество лет, которое проведу в тюрьме.

Я чувствую, как подступают слезы. Опускаю взгляд, и одна слезинка капает на стол.

— Ты не можешь вычеркнуть меня из жизни. Без тебя я не справлюсь.

— Ты уже справлялась без меня, — уверенно говорит он. Тянется через стол и приподнимает мое лицо, заставляя посмотреть на него. Выглядит он таким же разбитым, какой чувствую себя я. — Я не имею никакого отношения к твоим достижениям. К тому, какой ты стала. Пожалуйста, не заставляй меня становиться причиной тому, что ты от всего этого отказалась.

Чем больше он настаивает на том, что не хочет поддерживать со мной связь, тем сильнее я злюсь.

— Это не справедливо по отношению ко мне. Ты ожидаешь, что я уйду и не буду с тобой контактировать? Зачем ты вообще тогда позволил мне в тебя влюбиться, если знал, что все так закончится?

Он резко выдыхает.

— Мы договорились, что все закончится в августе, Бейя. Договорились оставаться на мелководье.

Я закатываю глаза.

— Ты сам сказал, что на мелководье люди тоже тонут. — Я наклоняюсь вперед, чтобы снова завладеть его вниманием. — Я тону, Самсон. И ты удерживаешь меня под водой. — Я сердито вытираю глаза.

Самсон снова берет меня за руки, но на этот раз все по-другому. Когда он заговаривает, в его голосе слышится боль.

— Прости меня. — Он больше ничего не говорит, но я понимаю, что это прощание.

Самсон встает, будто разговор окончен, но смотрит на меня, словно хочет, чтобы я тоже встала. Я скрещиваю руки на груди.

— Я не буду обнимать тебя на прощанье. Ты больше не заслуживаешь права меня обнимать.

Он едва заметно кивает.

— Я никогда не заслуживал права тебя обнимать.

Он собирается уходить, и меня пронизывает безумный страх, что я вижу его в последний раз. Самсон говорит что-то с таким взглядом, только когда говорит всерьез. Он больше не позволит мне видеться с ним. Это конец. Наш конец.

Он шагает прочь, и я вскакиваю.

— Самсон, подожди!

Он оборачивается как раз вовремя, чтобы поймать меня в объятья. Я прячу лицо в изгибе его шеи. Когда он обнимает меня, я начинаю плакать.

Меня разом накрывает ворох чувств. Я уже скучаю по нему, а еще злюсь так сильно, как еще никогда не злилась. Я знала, что настанет время прощаться. Но не знала, что при таких обстоятельствах. Я чувствую себя беспомощной. Я хотела, чтобы наше прощание было в том числе моим выбором, но у меня вообще выбора нет.

Он целует меня в висок.

— Возьми стипендию, Бейя. И развлекайся. Пожалуйста. — Его голос срывается на последнем слове. Самсон отпускает меня и идет к надзирателю, стоящему у двери.