— Что ты имеешь в виду?

— А как насчёт твоей свободы?

Его тело напряглось подо мной. Оно больше не было таким мягким и тёплым. Он снял меня с себя и что-то неодобрительно проворчал.

— Нет, — его слова прозвучали сурово и строго.

— А я вообще могу попросить об этом? Могу ли я освободить тебя из твоей тюрьмы? Что тогда произойдёт?

— Да, это можно сделать, хотя никто кроме моего хозяина не может освободить меня.

Я резко подалась вперёд.

— И когда я буду свободен, я точно исчезну отсюда, — он указал на деревню, окружавшую нас. — Я стану кем-то совершенно другим. Я буду помнить очень мало. Это похоже на мою способность чувствовать направление мысли других людей. У меня останется только ощущение от моего прошлого, но я не буду помнить детали. Даже если ты будешь на расстоянии вытянутой руки от меня, я не узнаю тебя. Но ты будешь помнить меня... — он умолк.

— Но ты же останешься хоть ненамного самим собой?

После моих слов его лицо сделалось более суровым и на нём отразилось страдание. Ему не нравилось куда зашёл наш разговор.

— Я стану тем, кем был раньше, и у меня останутся только те воспоминания, что дарует мне Мазира.

У Фироза и Рашида осталось лишь смутное ощущение того, что они попали в беду.

Он сделал глубокий вдох, а в его глазах неожиданно появилась печаль.

— И, Эмель, я уверен, что эти воспоминания не будут связаны с тобой. А даже если и будут, вряд ли наши пути когда-нибудь пересекутся. Ты всё так же будешь ахирой с той же участью... запертой во дворце, пока какой-нибудь гость не заберёт тебя, что произойдёт очень быстро, в этом я уверен.

— Поэтому даже если бы я захотел вернуться и найти тебя, тебя бы здесь уже не было. Так что, пожалуйста, любовь моя, не помышляй о моей свободе, — он посмотрел на меня с мольбой в глазах. — Для меня будет мукой оставить тебя здесь.

— Ты хочешь, чтобы я попросила для себя свободы, но я не знаю как. Я боюсь, что меня перенесут отсюда, далеко от тебя. Или что меня подвесят за ноги, как Фироза... как Сабру.

На лице Саалима отразилась боль.

— Помни о своём намерении, о том, чего ты хочешь. Когда ты чего-то желаешь, твои слова исходят отсюда, — он провёл пальцами по моему лбу. — Но важно и то, что ты чувствуешь.
Он положил руку мне на грудь.

— Думаю, что если бы ты не поругалась тогда с Саброй, если бы её слова о том, что она надеялась умереть, не звенели громко в твоей голове, она бы не умерла. Думаешь, в тот раз, когда ты попросила ещё чуть-чуть не возвращаться домой, тебя бы посадили в тюрьму, если бы ты так много не думала о том, что не хочешь возвращаться к своей обычной жизни? Результат твоего желания мог быть совсем другим.

Для меня было не новостью то, что он говорил. Мы уже обсуждали это. Но я всё равно боялась загадывать желание.

— Поэтому твоё желание должно быть ясным. Тебе нужно почувствовать его вот здесь, — его слова прозвучали жёстко и непреклонно, но его губы на моей груди были мягкими. — Самое сложное, что мне придётся сделать, это даровать тебе свободу, сказать тебе "прощай", — пробормотал он. — Но я это сделаю, Эмель. Я помогу тебе избавиться от твоего отца и вернуть свою жизнь.

— А ты не можешь... — неуверенно сказала я, — просто убить его?

Это решение было таким простым. Я почувствовала себя подлой из-за того, что, наконец, озвучила это тайное желание, из-за того, что так просто говорила об убийстве своего отца. Мне стало стыдно, и я отвернулась от Саалима.

Этот вопрос, казалось, не смутил его.

— Я бы уже это сделал, если бы мог. Не забывай, что я не могу убить своего хозяина. Я не могу изменить его судьбу без его ведома. Я не могу сделать для него то, о чём он меня не просит.

— Но как ты можешь делать всё, что ты делаешь для меня, не спросив моего разрешения?

— Если это никак не влияет на моего хозяина, я могу использовать магию по своему усмотрению. А мне нравится делать тебе приятно.

Он наклонился и поцеловал меня в висок, проведя рукой по моему плечу.

У меня разболелась голова, пока я пыталась осмыслить все тонкости магии джинна.

— А разве, чтобы попросить для себя свободы, мне не надо быть твоим хозяином? Разве это не изменит судьбу моего отца?

Он обдумал мой вопрос и затем кивнул.

— Хороший вопрос.

Я вздохнула.

— Я ненавижу всё это.

— Ты должна стать моим хозяином.

— Это значит, что мне нужен сосуд.

Я выдохнула и прижала колени к груди. Все эти размышления возвращали меня в суровую реальность. А я была к ней не готова. Пока.

Словно почувствовав моё беспокойство, он сказал:

— Даже если Мазира разделит нас... если ты покинешь меня ради лучшей жизни, и я больше не смогу видеться с тобой, у меня всё ещё будут эти воспоминания, и я буду знать, что ты где-то в более безопасном месте и, возможно, счастлива. Где-то, где ты сможешь быть цельной. И хотя мне в любом случае будет мало, мне будет достаточно того количества времени, что я провёл с тобой, даже если это всего лишь мимолетная вспышка на фоне моей долгой жизни, ведь я смог любить тебя, держать тебя в своих объятиях. И когда я думаю о том, что забуду тебя, что у меня больше не будет воспоминаний о том времени, что мы провели вместе... — он умолк и сделал глубокий вдох.

— А что насчёт меня и моих чувств?

Он ничего не сказал, а только взял мою руку и крепко сжал в своей ладони.

В ту ночь мы с Тави сидели в центре рамы, сжимая небольшие лампы для жертвоприношений. Закрыв глаза, она прижимала пальцы к латунному сосуду с маслом, её губы двигались, неслышно произнося слова.

Наши отношения налаживались. Её горе стало утихать, оставив место для понимания и прощения. И тогда я заметила, что мы стали ещё ближе, чем раньше.

Она взяла кувшин с водой, который принесла с собой, и вынула из него пробку.

— Тави, — сказала я и потянулась к своему мешочку с солью. — Если ты хочешь, чтобы Мазира услышала тебя, возьми это, — я насыпала соли в её ладонь. — Она услышит.

У Тави никогда не было так много соли, но она не знала, что у меня её было в неограниченном количестве. Теперь у неё был выбор: она могла сохранить и потратить её — тогда она могла бы купить на неё множество вещей, если бы осмелилась снова сходить в поселение. Либо она могла принести эту соль в жертву.

Она не стала колебаться. Она высыпала соль на пламя, и снова тихо произнесла свою просьбу. Когда огонь потух, её плечи поникли, и она прижала потухшую лампу к своей груди.

Я повторила её движения и высыпала соль на пламя.

Через некоторое время я спросила:

— Что ты Ей сказала?

Она вздохнула.

— Я сказала Ей, что хочу, чтобы мы покинули это место, вместе, — она положила руку мне на колено, а я накрыла её своей рукой. — А ты?

— То же самое, — ответила я.

Рассветное солнце начало освещать шатёр ахир. Сёстры мирно спали. Меня окружали тихие медленные вздохи. Мои глаза были широко раскрыты, и я смотрела на навес из ткани с его крошечными дырочками, пропускающими свет.

Я плохо спала этой ночью. Я крутилась и вертелась, размышляя о нашем разговоре с Саалимом. Два желания вели борьбу у меня в голове: свобода для себя или для Саалима.

Почему я не могла пожелать и то и другое?

Я перевернулась и начала ощупывать мягкий песок под своим тюфяком, пока не коснулась тканевого свертка. Я достала его и стряхнула песок. Перевернувшись на живот, я осторожно размотала его содержимое.

Медальон на длинной цепочке и небольшая плитка упали на мою кровать вместе с ночным жасмином. Лепестки цветка были раскрыты в темноте шатра, несмотря на рассвет. Я поднесла его к носу, закрыла глаза и почувствовала отголоски запаха Саалима в его аромате. Я положила цветок на кровать и аккуратно коснулась пальцами плитки, задумавшись о том, где она располагалась в древнем замке.

Я вспомнила о границе пустыни и о шумном городе, который описывал Саалим. Я снова предалась фантазиям о том, как мы с Саалимом могли бы жить в этом городе, идти рука об руку по дороге мимо лошадей и людей, занятых своими делами, и есть засахаренные финики. Я заменила его образ незнакомцем без имени и без лица и попыталась представить, смогу ли я обрести счастье с этим человеком. И не смогла. Мои мысли возвращались к Саалиму.

Я смотрела на белый цветок и на голубую плитку и понимала, что без Саалима я не смогу исполнить свои радостные мечты, родившиеся из океанов моей надежды. Не будь его у меня, я бы не держала сейчас в руках эти ценные вещи. И я бы ничего не знала о том мире, кроме того, что мне удалось выведать у немногословных гостей или узнать из историй торговцев.

У меня не было бы воспоминаний о море и птицах, которые с криками летали над ним. Я бы не знала, что корабли это такие штуки, которые плывут по волнам, а рыба это живое существо, которое плавает под ними. Я не понимала бы, что камни можно собирать и строить из них дома, а не только придавливать ими листы пергамента.

Что жены не были вещью, которую можно было сосчитать, что их можно было уважать и держать в своих объятиях. И я никогда бы не узнала, что тепло, вызванное тем, что тебя любили, превращалось в пугающий огонь, когда ты любил в ответ.

Я повертела ночной жасмин в пальцах. Его белёсые лепестки напомнили мне о блеске солнца. Я вспомнила о той ночи, когда получила этот цветок. О ночи, проведённой с Саалимом в упавшем куполе. О том, как он помогал мне спуститься по каменным ступеням, разрушенным солеными брызгами и морскими ветрами.

Я вспомнила, как он встал коленями на песок, сорвал этот белый цветок и подарил мне частичку своего дома. Я вспомнила, какой была луна в ту ночь, её бледное свечение, и то, как она обогнула небо, усыпанное звездами. И как он потом подарил мне эту маленькую плитку с неровными краями, вырезанную вручную, и сказал, что она будет всегда напоминать мне о море.

Мои мысли уносились далеко-далеко, возвращаясь к воспоминаниям о Саалиме, сверкающем золотом, о том, как он летал над моей матерью, с шеи которой свисали камни цвета крови, о том, как он переступал через мёртвых солдат, лежащих рядом со сверкающим троном. Мысли двигались очень быстро в летаргическом сне утра, пока не налетели на что-то... что заставило их остановиться. Сквозь утреннюю дымку моему сознанию удалось нащупать очертания мысли, воспоминания.