— О, она пришла вчера и выпила виски. — Он бросает мне озорную усмешку. — Теперь она в порядке.

— Это хорошо.

— Почему вы все кричите? — стонет Бо.

Ной толкает меня локтем и смеется.

— Боже, я помню, каким был в его возрасте, — шепчет он, обдавая мою шею жаром своего дыхания. — Я ненавидел быть подростком.

— Почему-то я в это не верю.

— Да ладно, только не говори мне, что тебе нравилось быть подростком.

Я пожимаю одним плечом.

— Отсутствие ответственности было лучшей частью.

— Хм, даже не знаю. Дай угадаю. — Он поворачивает руль, и шины ударяются о подъездную дорожку. — Ты была популярной девочкой, и, наверное, мальчики забирались на дерево перед твоим домом и стучали в твое окно?

— Нет. — Я закатываю глаза. — Я была девушкой, которая училась, а не развлекалась.

— Что, никаких мальчиков, лазающих по деревьям? Мне трудно в это поверить.

— Никаких мальчиков на деревьях для меня.

Странная ухмылка пляшет на его губах, прежде чем он паркует грузовик позади голубого «Крайслера», который выглядит старше меня. Фары осветили капот, показав толстый желтый слой пыльцы.

— Тебе надо помыть бабушкину машину, — говорю я с улыбкой.

— Ну, во-первых, — он глушит мотор,— она принадлежала моему деду. Во-вторых, она не работает, а в-третьих, — он открывает дверцу машины, — я мыл ее три дня назад, хотя она и не работает.

Ной снова улыбается, и на щеках появляются ямочки, прежде чем выскочил из машины и обогнул капот.

Он помогает Бо выбраться из грузовика, и я следую за ними к парадному крыльцу. Дверь бесшумно отворяется, и мы входим внутрь. Единственный звук — тихое тиканье часов где-то в комнате.

— Я уложу тебя в своей старой комнате, хорошо? — Ной включает настольную лампу, освещая небольшую гостиную, с креслом и цветастой кушеткой у дальней стены, с маленькими вязаными подлокотниками на каждом конце. За кушеткой лежит выцветший экземпляр «Тайной Вечери».

Бо бормочет что-то вроде «Конечно», когда Ной ведет его в комнату в конце коридора.

— Ванная комнаты здесь. — Ной входит в комнату напротив и выходит оттуда с пластиковой корзиной для мусора. — Если тебя стошнит, — я останавливаюсь в дверях, наблюдая, как Ной ставит ее рядом с кроватью, — то блюй в нее. Понял?

Бо стонет.

— Хорошо, — говорит Ной, поворачивая Бо набок и запихивая подушку за спину. — Оставайся на боку.

Бо умудряется взмахнуть рукой в воздухе, прежде чем уронить ее, как свинцовый груз, на бок, а затем... он храпит.

Ной смотрит на меня и улыбается, кивнув подбородком в сторону задней части дома. Следую за ним по темному коридору через незапертую заднюю дверь.

Теплый летний воздух окутывает меня в ту же секунду, как я ступаю на старое деревянное крыльцо.

— Вырубился, как лампочка, — шепчет Ной.

— Это точно. — Поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него, и застигнута врасплох тем, как лунный свет высветил сероватый оттенок в его глазах. Ной Грейсон просто ошеломляющий. Что-то, от чего мне не хотелось отворачиваться, но знаю, что должна. Я знаю, что должна это сделать.… — Мне нужно домой, — выдыхаю я.

— Пусть проспится часок.

По крайней мере, я попыталась сбежать.

— Да. Хорошо.

Прислоняюсь к стене дома, нервно потирая руку. Наверно все дело в ситуации. Тот факт, что он заставил меня нервничать, тот факт, что Мэг предупредила меня насчет него. Он работал на моего отца. Мама... Бо…

— Пойдем, — говорит Ной, спускаясь с крыльца.

И как будто от него ко мне протянута невидимая нить, я слепо следую за ним через высокую траву к его грузовику. Он опускает крышку багажника и запрыгивает в кузов. Усмехнувшись, протягивает мне руку.

— Давай же, деревенская девушка.

Беру его за руку и забираюсь в кузов. Это такой простой жест, но он кажется чем-то большим — может быть, чирканьем спички, а может быть, именно таким я и хотела его почувствовать. Мне хочется, чтобы он хотел меня. Я даже не знаю, почему, но почти чувствую себя глупо из-за этого.

Выдохнув, он садится на бортик грузовика.

— Так и будешь там стоять?

Сажусь напротив, сложив руки на коленях. Поднялся легкий теплый ветерок. Музыка от вечеринки у костра смешивается с жужжанием цикад. Меня окутывает запах горелых бревен и душистый аромат кустарника. Это успокаивающая смесь, и я закрываю глаза. Южные запахи и теплая ночь были чем-то, что заставляет меня почувствовать себя беззаботной, хотя бы на мгновение, и впервые за долгое время я чувствую, что напряжение, так сильно сковавшее мои плечи, немного ослабевает.

— Итак, расскажи мне о себе, красотка. Что у тебя за история?

Я пожимаю плечами.

— Рассказывать особо нечего.

— Ерунда.

— Нет, — смеюсь я. — Что рассказывать, когда ты вырос в маленьком городке, в маленькой семье? Здесь у всех одна и та же история.

— Уверяю тебя, это неправда. Ты прожила здесь всю свою жизнь?

— Нет, переезжала в Форт-Лодердейл учиться в колледже.

— Господи, какого черта ты покинул рай, чтобы вернуться в этот город?

Моя грудь сжимается, и я немного колеблюсь, прежде чем выпалила:

— Моя мама больна.

— Ох, — выдыхает он. — Мне очень жаль, я...

— Все нормально. — Я потираю ладонью свою руку.

— Что с ней?

— Рак.

— Боже, я…

— Тебе здесь явно не нравится, — обрываю я его, потому что хотелось еще немного побыть в беззаботности. Момент, когда мне не нужно думать об уродливых сторонах моей жизни. Как бы эгоистично это ни было, мне нужно отдохнуть от реальной жизни. Только на мгновение. А Ной был прекрасным отвлечением. — Если бы ты мог жить где-нибудь еще, где бы это было?

— Австралия, — быстро отвечает он, кивнув. — Да, Австралия.

— Как можно дальше отсюда? — смеюсь я.

— Да. Я погуглил, и Перт так далеко отсюда, как только можно. К тому же, Австралия — это то место, куда раньше отправляли всех преступников и все такое, так что, знаешь, думаю, что смогу там вписаться.

— Вау... так теперь ты преступник, да?

— Что-то вроде этого…

Интересно, что он сделал, чтобы попасть в тюрьму? Папа никогда не говорил мне, почему кого-то из ребят отправили в тюрьму, только то, что у них были заблудшие души. Я внимательно смотрю на него. Его мужественная челюсть, щетина. Татуировки. Рваные джинсы и конверсы. Может, наркотики? Воровство... А потом чувствую себя виноватой за то, что осуждаю его.

На его полных губах появляется ухмылка.

— Я надрал парню задницу, ничего особенного, прежде чем ты начнешь надеяться на лучшее...

Как он узнал?

Ной спрыгивает с грузовика.

— Эй, — зову я, — ты куда?

В салоне грузовика вспыхивает свет, задние фары отбрасывает на траву красный отблеск, и включается радио прежде, чем дверь захлопывается. Ной хватается за поручень грузовика, запрыгивает в кузов.

— Их музыкальный выбор — дерьмо, — говорит он, кивнув в сторону костра, прежде чем растянуться в кузове грузовика, сложив руки за головой и уставившись в небо. — Боже, мне это никогда не надоедает.

Прослеживаю за его взглядом. Звезды кажутся тысячами сверкающих бриллиантов на черном бархатном фоне.

— Надо же, я даже забыла, сколько их там, — выдыхаю я.

— Что?

— Звезды. В городе их не так просто увидеть.

— И как давно ты вернулась? — спрашивает Ной.

— Месяц. Я просто была занята.

— Нельзя быть слишком занятым, чтобы остановиться и посмотреть на звезды. — Это так мило, что я млею. — Ты можешь тоже прилечь здесь, если хочешь. — Он хлопает рукой по кузову грузовика. — Обещаю, что я буду хорошо себя вести.

— Я в порядке.

— Как хочешь.

Мы сидим в темноте, смотрим на небо, слушаем цикад и музыку.

По радио звучит «Пусть будет больно» Оливии Лейн, и Ной тихонько подпевает. Я смотрю, как он поет с закрытыми глазами. Когда доходит до припева, его глаза зажмуриваются чуть сильнее, потом он облизывает губы, но вместо того, чтобы петь слова песни, он вздыхает.

— На что это было похоже? — Ной открывает глаза и снова смотрит в небо.

— Что?

— Расти с родителями. С братом... на хорошей стороне города? — он тихо смеется, но на его лице уязвимость, и я замечаю, как он сглотнул.

— Это было… — Соскальзываю с бортика и сажусь рядом с ним, обхватив руками ноги. — Это было все, что я знала. — Какое-то время я сижу молча, раздумывая, не подтолкнуть ли его, не спросить ли о его семье. Трудно понять, что делать в подобных ситуациях. Некоторые люди говорят вещи, потому что они хотят приоткрыть дверь, а некоторые просто говорят не задумываясь. — А что случилось с твоими родителями?

Припев закончился, и он снова начинает петь, на этот раз громче. От хриплого тона его голоса у меня по рукам бегут мурашки. Думаю, что могла бы слушать его пение всю ночь напролет.

В середине припева он выдыхает.

— Готова?

— Конечно.

— Моя мама залетела, когда ей было семнадцать. Судя по тому, что говорила бабушка, она была одной из тех хороших девочек, которые встречаются с плохим мальчиком — плохим мальчиком был мой отец. Он ездил на мотоцикле и пел в какой-то гаражной рок-группе, — Ной усмехается. — Яблоко от яблони, да?

— Ну, у тебя ведь нет мотоцикла.

— Он у меня дома.

Я закатываю глаза.

— Ты когда-нибудь встречался с ним?

Ной пожимает плечами.

— Не то чтобы я помню, я имею в виду, есть фотография, на которой он держит меня в одной руке и упаковку пива — в другой. Он выглядит там обдолбаным до полусмерти, — смеется он. — Но, нет... семейная жизнь не была его коньком, так что он свалил из старой доброй Силакоги.

— Должно быть, это было тяжело для твоей мамы.

— Вовсе нет. Она последовала за ним.

— Ох. — Я ерзаю в кузове грузовика, откидываюсь назад, обхватив себя руками.

— Да уж. Хорошо, что бабушка решила, что я чего-то стою. Наверное.

— Мне очень жаль. — Что еще я могу сказать?

— Не стоит. Я гребаный Железный Дровосек.

— Железный Дровосек?

— Да, этот парень был моим героем, когда я рос, потому что он научился жить без сердца.

Боже. Это немного больно. Словно его слова, то пустое место, которое я видела в его глазах, вонзились во что-то глубоко внутри меня. То, что большинство людей воспринимает как должное — он даже не знал, на что это похоже. Он думает, что у него нет сердца, но я видела, как он смотрел на свою бабушку в больнице.